RK800

      Игра в революцию в мои тринадцать лет шла полным ходом. У нас появились определенные правила, название у нашего «кружка» (он стал называться в честь потонувшего крейсера с военными из районов «отбросов» — Иерихон), флаг и петиции, с которыми мы собирались отправиться к смотрительнице. Наши вылазки продолжали оставаться незамеченными, поскольку мы ходили разными тропами и поодиночке до места общего сбора.       После того, как я лишился семьи, то понял, что эта игра зашла слишком далеко. В этом всем не было смысла, ведь смотрительнице и дела нет до кучки детей, выросших в «диких условиях». А донос на хранение незаконной литературы, сделанный Ричардом для того, чтобы моя комната была обыскана на наличие запрещенных вещей, словно открыла мне глаза. Ему не нравились не только мои взгляды на жизнь, но так же ему не нравилось, что у меня появились друзья, и вместе с ними я могу запятнать репутацию нашей семьи. Донос спас бы его. Меня приставили бы к стенке, а моего брата наградили почетным званием «героя» и, возможно, пригласили бы на испытательный срок бюро внутренних дел, а наши родители остались бы живы. Однако получилось не совсем так, как он думал.       Перед тем, как выйти из «игры», я умолял Маркуса оставить эти затеи о свершении переворота. Мы лишь дети, которых никогда никто не слушает, даже не воспринимает всерьез. Мы не могли отстроить государство по прежним канонам демократии, поскольку нам не хватало тех знаний из запрещенной литературы, в которой мыслители и философы рассуждали о том, как должно строиться государство. Нам не хватало знаний, которые давала школа. А наши представления о том «идеальном» государстве, без каких-либо ограничений и гнета были слишком шаткими. А потому эта затея казалась мне еще глупее, чем в десять лет.       — Неужели тебе не понятно, что не может быть и речи о мирных переговорах? Ты хочешь, чтобы все легли под пули, ради удовлетворение твоего желания повоевать?! — стоя у стола над картой города, помеченной только нам известными значками, мы с Маркусом вели оживленную перепалку. — Маркус, она не будет никого слушать. Андроиды, которые будут палить по всем вышедшим на площадь отбросам, тем более. Поверь мне, моих родителей никто не слушал.       — Коннор, ты не знаешь о чем говоришь. Мы не собираемся открывать огонь по андроидам и с городскими выяснять отношения. Мы мирно пройдем к главштабу и попросим ее…       — Нет, Маркус! Это ты не знаешь о чем говоришь! — отчаянно выкрикнул я, вспоминая лицо матери, когда ее пытали в целях узнать нет ли у нас какого-нибудь тайника, куда мы могли бы прятать книги.       Тогда она сидела на коленях и тряслась от страха, захлебываясь рыданиями. Мне тоже было страшно, но я старался не показывать лишних эмоций, но каково было в те мгновения мое удивление, когда, взглянув в лицо своему брату, я увидел на нем неподдельный ужас. И я понял, что Ричард не хотел причинять родителям страданий, что на самом деле он может любил свою семью… Я, отец и мой брат стояли лицом к стене, убрав руки за голову, под прицелом автомата, но краем глаза я видел происходящее. Допрос проводил человек в странном сером пиджаке и пытал ее тоже он. Рубашку на спине ей разорвали андроиды, они же и схватили ее за руки, чтобы она не вырывалась, и пока отец кричал и умолял отпустить маму, тот человек лишь прислонил наш старенький раскаленный утюг к ее бледной коже. Он делал это до того момента, пока на ее спине практически не осталось живого места, а сама мама не потеряла сознание от болевого шока. Пытаясь убрать из головы ее крики, от которых у меня сжималось сердце, и запах ее горелой плоти, я покачал головой.       — Они не будут никого слушать, Маркус… Просто ты должен это пережить, чтобы понять, — я слышал, как дрожал мой голос и отчаянно сжал руки в кулаки, чтобы собраться, чувствуя, как ногти впиваются в твердую от мозолей кожу. — Тебе никогда не грозила опасность, потому что Карл имеет возможности и деньги, чтобы вас защищать и в первую очередь тебя. Просто подумай, ведь любые твои действия отразятся не только на городских, но и на отбросах, а в первую очередь на Карле.       — Ты просто жалкий трус! —позади себя я услышал женский голос, который заставил меня обернуться.       В дверях я увидел красивую высокую девушку. На секунду мне даже удалось себя убедить, что это была Кара (в те дни я особенно сильно скучал по ней, так и не сумев смириться с мыслью, что ее больше нет рядом), но я лично положил ее в могилу, да и она бы никогда не сказала такого в мой адрес. И ни в чьей адрес, потому что была очень скромной и доброжелательной девочкой.       Получше приглядевшись к появившейся незнакомке, я заметил ее красивые карие глаза и немного пухлые губы, а ее рыжие волосы, заплетенные в косу, меня восхитили, потому что я еще ни разу не видел девушку с такими длинными волосами. Одета она была в короткую грязную юбку, из-под которой выглядывали шорты, а еще в мешковатый свитер. Я заметил синяки на ее запястьях и бедрах. Характер незнакомки оставлял желать лучшего, точно так же как и ее образ жизни. За спиной девушки появился темнокожий высокий парень с темно-карими глазами и короткими курчавыми черными волосами. Он был одет в темно-синие драные джинсы и теплую кофту. Его звали Лютер.       Я встретил его избитого и истощенного недалеко от старой разобранной железной дороги (ее перестали использовать после того, как она оказалась в черте нашего района отбросов). Мне было жаль его, а потому я рассказал Лютеру об «Иерихоне», борьбу за свободу и то, что мы хотим прекратить гнет правительства. Я боялся, что парень не согласится, подумав, что я либо сумасшедший, либо разыгрываю его, но Лютер примкнул в наши ряды. Похоже идти ему было некуда.       — Норт, помолчи! — повысил голос Маркус. — А если Коннор прав? Ему нет нужды нас отговаривать просто так.       — И теперь ты будешь слушать его и пойдешь на попятную? Мы же столько лет трудились ради этого!       — Тише, Норт, —наконец вмешался темнокожий парень. — Не лезь в разговор предводителей.       — Всего три года, — я прервал его, тем самым раздразнив Норт, на что она, решив показать мне свой характер, достала из-под своей юбки пистолет и наставила его на меня.       — Я давно готова пойти на любые жертвы, только чтобы показать тем тварям наверху, что я тоже человек. Они отбирали нашу еду, гнали нас, обращались как с животными, заставляли идти лучших из нас на войну, чтобы использовать как пушечное мясо и за все это они должны заплатить. Мне всего двенадцать! Я не хочу больше раздвигать ноги перед неизвестными мужчинами за то, чтобы получить буханку хлеба, я устала от этого! А ты только сидишь тут и ноешь, что твоих родителей больше нет в живых. Хотя тебе и дела нет до того, что ты такой не один! — Норт говорила уверенно и решительно, хотя последние ее слова меня немного оскорбили. Она уже решила для себя, что погибнет за правое дело, только вот толку от этой жертвы? Смерть этой девушки никак не могла повлиять на смотрительницу. Та бы только провела еще один «великий обход», дабы почистить наши ряды или загнать оставшихся на заводы.       — Откуда это у тебя?! — воскликнул Маркус.       — Помолчи, Маркус! — выкрикнула девушка, лишь сильне сжимая холодное оружие в руках.       — Стреляй, — произнес я, сжимая руки в кулаки. — Мне нечего терять, — и это была правда, жизнь без Кары, мне казалась пустой, а без родителей и подколов Ричарда просто невыносимой.       Маркус хотел было подойти к девушке, но Лютер покачал головой, давая понять, что лучше не злить Норт еще сильнее. Я не думал, что она выстрелит, поэтому и не боялся, Норт же, понимая, что ее уловка не сработала, опустила пистолет, вновь пряча его под юбку.       — Коннор, ты изменил всех нас, возродив в нас надежду. Так почему сейчас ты решил сдаться? — Лютер подошел ко мне и положил свою большую и теплую руку на мое плечо.       — Мы не готовы взять на себя такую ответственность.       — Но мы все готовы сражаться, Коннор! — воскликнул Маркус, ударив кулаком по столу.       — Ты серьезно хочешь развязать настоящую войну? — наши с Маркусом взгляды встретились, и казалось, что от возникшего между нами напряжения температура в подвальном помещении поднялась. — Попробуй. И та жизнь, которой ты сейчас живешь, покажется тебе раем небесным. Сотни, если не тысячи из нас погибнут, не считая людей из города. Помяните мое слово, от нас не останется даже мокрого места. — пытался убедить их я.       — Прости, но мы не можем больше так жить. Никто не может больше, — сказал Маркус тише, осмотрев всех присутствующих, а после внимательно посмотрел в мои глаза. — Норт права, нам нужно бороться за свободу. Если они не хотят нас слушать, то мы заставим их это сделать, а если ты не можешь больше продолжать воевать с нами, то не нужно.       — Вас же всех убьют… — я вновь покачал головой, чувствуя как, ответственность за жизни Маркуса и прочих сторонников «Иерихона» рухнула на мои плечи огромным камнем.       — Коннор, на наше место всегда придут другие люди, — сказал Маркус, и это была финальная точка нашего разговора.       Я не смог ничего сказать в ответ, заранее понимая, чем эта игра обернется для всех нас. Я попрощался с Маркусом и обнял его так крепко, как еще никогда не обнимал. Мы оба понимали, что больше никогда не встретимся, а если и встретимся, то к тому моменту наши пути разойдутся. Он обнял меня так же крепко как и я его, от чего я не выдержал и позволил своим эмоциям захлестнуть меня, разревевшись в его плечо.       Лютер выпроводил меня обходными путями и с силой толкнул на последок как предателя. Но главная ирония была в том, что я являлся создателем этой организации, желая отомстить за девушку, которую любил. Я стоял, не смея пошевелиться, и смотрел на Лютера.       — Прости, — вырвалось у меня. — Не надо было тебя приводить сюда.       — Я разочарован, — великан вздохнул и скрестил свои руки на груди. — Ты стал для нас всех лучом надежды, который должен был вести нас на совершение переворота. Ты дал нам шанс.       — Я дал вам шанс жить дальше и искать свое место в этой жизни, а не идти на бойню!       — Нет. Ты дал нам шанс совершить что-то стоящее, за что было бы даже не жаль отдать свою жизнь, а теперь ты просто струсил, — он ушел, оставив меня одного на растерзание собственных мыслей.       Я не знал, что мне делать, безысходность просто душила меня. Я думал только о том, сколько же людей погибнут от того, что я просто высказал однажды свои мысли вслух, и от этого мне не становилось лучше.       Порой каждому человеку нужно кому-то выговорится, в моем случае этим «кем-то» была покойница, чьи голубые глаза я не мог забыть даже с наступлением ее смерти, поэтому я медленно поплелся на кладбище. Смех Кары раздавался в моем пустом доме, после смерти родителей, когда мне было слишком одиноко. А по ночам, когда мне снились кошмары и я просыпался, казалось, словно ее рука касается моей щеки вместе с дуновением ветра. Она могла бы даже в будущем стать моей женой… Но я не смог ее спасти, как не мог спасти и тех, кто ранее шел со мной бок о бок с одной лишь мечтой о свободе.