Он выкуривал пачку в день

Несмотря на опустевшие улицы, такси, управляемое пожилым мужчиной, пересекало их медленно и неторопливо. Ричард изучал взглядом остающиеся позади жилые дома, школу, больницу, полицейский участок. Он вдруг что-то захотел спросить у отца Рида, но, обернувшись, только сейчас заметил, что священник прикорнул у него на плече. Ричард замер в нерешительности, наблюдая за тревожно сведенными к переносице бровями святого отца, за сбито вздымающейся грудью. Он аккуратно протянул руку, приобнимая пастыря за плечи и откинулся на спинку сидения, позволяя Гэвину устроиться удобнее. Самыми кончиками пальцев Ричард откинул с чужого лба, прорезанного еле заметными морщинками, прядь волос, стараясь не касаться поврежденной брови, и улыбнулся. Таким тихим и мирным отец Рид нравился ему еще больше. Он бы сказал ему об этом, но… — И всё-таки ты педик, Ричи, — подал голос Гэвин, и пальцы на его плече сжались чуть крепче. Ричард отстраненно перевел взгляд на сменяющийся провинциальный пейзаж, не скрывая больше хитрой улыбки. — Для того, чтобы доказать это, отец Рид, вам не нужно всякий раз падать в мои объятия и засыпать у меня на плече, — произнёс он еле слышно. — Уткнись уже, — пробурчал Рид, не открывая глаз и удобнее устраивая голову. Ричард прижал его ближе, понимая, что сейчас ему это дозволено. О том, что еще ему могло быть в этот момент дозволено, он старался не думать, опасаясь желания переступить черту, местоположение которой пока еще не осознавал. Такси медленно остановилось у дома священника, находившегося буквально на соседней от церкви улице. Вокруг было на удивление мало домов, а жилище пастыря словно бы еще отстояло от них на расстоянии, или просто создавалось такое впечатление. — Вас разбудить как спящую красавицу или сами справитесь? — поинтересовался Ричард почти серьёзным тоном. — Так, — Гэвин поднялся в тот же момент и чуть покачнулся, притрагиваясь к кружащейся голове. — Ты свои пидорские замашки оставь при себе, да? Я еще не настолько пьян. Сказав это, он выбрался из машины, а Ричард записал новый факт в своей памяти. Дом отца Рида оказался небольшим, но, в противоположность церкви, уютом не отличался. Зато походил на дом божий своей стариной, расшатанностью и обветшалостью. Ступени скрипели, старые обои в бледно-желтый цветочек кое-где поистрепались. Единственным, что выглядело более или менее прилично, была мебель, да и над ней время не сжалилось. Рид махнул Ричарду в сторону кухни, а сам упал на диване в комнате, которая, вероятно, задумывалась, как гостиная, но выглядела не лучше прихожей. Ричард принес откупоренную бутылку виски и уже наполненный стакан, но стоило Гэвину к нему потянуться, как он тут же был отставлен подальше, вне досягаемости пастыря. — Ты какого хрена делаешь? — возмутился Рид, пытаясь затуманенным алкоголем взглядом прожечь Ричарда, вот только выходило слабо. — Сначала, — каким-то странным образом на коленях присевшего рядом Ричарда материализовалась аптечка, — нужно обработать раны. Гэвин рассмеялся и снова потянулся за бокалом, но Ричард упрямо отставил его еще дальше. — Боитесь боли? Я обещаю быть аккуратным… и нежным, — ухмыльнулся он. — Свою аккуратность и нежность можешь знаешь куда засунуть? — рыкнул Рид, обиженно откидываясь на спинку дивана и с неприязнью смотря на смоченный спиртом кусочек бинта в руках Ричарда. — Любите, когда с вами обращаются пожестче, падре? — он окинул смутившегося святого отца многозначительным взглядом, абсолютно точно отмечая и запоминая реакцию. — Что?! Нет! — Тогда будьте так добры, не рыпайтесь сверх меры. Ричард придвинулся ближе, аккуратно сомкнув пальцы на остром колючем подбородке, притянул Гэвина к себе. На удивление, священник даже не сопротивлялся, упрямо отводя взгляд от лица своего прихожанина в сторону бокала с виски так, будто бы алкоголь волновал его намного больше всего остального. — Тссс! Твою мать! Аккуратнее, черт тебя дери! — поморщился Рид, когда раны на переносице коснулся кусочек бинта. — Вы же сказали, что аккуратность и нежность я могу засунуть… — Я передумал, — перебил его Гэвин, дергаясь от очередного прикосновения. Пальцы на его подбородке сжались только крепче, не давая возможности вырваться. Он вернул взгляд обратно к Ричарду и натолкнулся на холодную сталь в его глазах. Такого ледяного пронизывающего взгляда ему, вероятно, еще никогда не доводилось видеть. — Поздно, — усмехнулся Ричард, стирая кровь с чужого виска. Терпеливо поджав губы, Рид, будто бы незаметно сомкнул пальцы на обивке дивана, сжимая её всё сильнее с каждым разом, как ран касалось обеззараживающее средство. Он хмурился и шипел сквозь зубы, особенно когда Ричард дошёл до разбитой губы. Тут он, вопреки собственным словам, был аккуратен и ласков, словно происходящее его завораживало. Сначала Ричард медленно стер кровоподтек, устремившийся к линии подбородка, но засохший чуть раньше, потом коснулся уголка губ, убирая оттуда скопившуюся кровь. Рид в этот момент без лишних слов чуть приоткрыл рот, сильнее жмурясь. Ричард замер, то ли с трепетом, то ли с волнением моргая и пытаясь запечатлеть в своей памяти эту картину. Отец Рид так близко от него с закрытыми глазами и слегка приоткрытыми губами… Ричард мотнул головой. Он думает не о том, совсем не о том. — Всё? Ты закончил? Чего застрял-то? — возмутился Рид. — Подождите еще немного, падре, — вернулся в реальность Ричард, обращая всё свое внимание на разбитую губу священника. — Всё, с лицом закончил. — Отлично, — Рид резво потянулся к заждавшейся его бутылке, но рука его была перехвачена тонкими светлыми пальцами еще быстрее. — Какого хрена теперь-то! — У вас все руки разбиты, святой отец. Имейте терпение, — вскинул бровь Ричард, аккуратно поддерживая ладонь священника, по всему лицу которого было понятно, что он очень хотел сказать, кого и что бы он там ещё имел, кроме терпения. Впрочем, на это Ричард не обращал никакого внимания. Он медленно стирал выступившие капли крови с израненных костяшек пальцев, остро ловя тихое болезненное шипение. Он думал о том, как доставить Гэвину меньше боли, но не мог, положа руку на сердце, сказать, что ему не нравилось, как еле заметно дергались пальцы Рида при каждом его прикосновении. Лучше всего было то, что, несмотря на боль, руки Гэвин не стремился одернуть. Ричард наслаждался теплом его чуть шершавой ладони и в процессе обработки ран не упускал удовольствия погладить подушечкой большого пальца загорелую кожу чужой руки. Замечал этот неловкий ласковый жест Рид или нет — Ричард не знал, но возражать священник не стремился. Когда с обработкой ран было покончено, оставалось лишь замотать поврежденные участки руки бинтом, что Ричард сделал с той же осторожностью и аккуратностью, как и всё остальное. — Вот теперь — всё, — гордо объявил он, убирая все медикаменты обратно в аптечку. — Я еще бы и бровь заклеил, — проговорил он, озабоченно разглядывая рану священника, — но пластыря у вас нет, поэтому будете ходить с боевым шрамом. — Не впервой, — хмыкнул Рид, привставая и, наконец, дотягиваясь до бокала с виски. — Теперь-то уж можно? — Можно. — Спасибо, блять, за разрешение, — усмехнулся Рид, опрокидывая в себя виски одним глотком. Ричард на это лишь многозначительно заломил бровь. Гэвин медленно, но уверенно опустошал бутылку, в то время как Ричард допивал второе пиво, объясняя это тем, что не фанат американского виски. Рид назвал его привередливым мудаком, впрочем, совершенно беззлобно, и продолжил пить. После второго выпитого священником бокала, Ричард позволил себе уже не отрывать от него взгляда, рассматривая каждую деталь лица и одежды с поразительным вниманием, с каким могут рассматривать бабочку под стеклом. — Ты хотел что-то личное спросить, — вдруг заметил Рид, наливая себе еще виски. — Кажется, три глотка я отсюда сделал, и привык держать слово, поэтому — валяй. Ричард прокашлялся, отставляя наполовину пустую бутылку. Он встретился с ожидающим взглядом святого отца и, задумавшись на мгновение, решил, что сейчас он сможет получить в ответ что-нибудь более информативное, чем «пошёл ты нахер со своим чертовым допросом». — Почему вас так задели слова того человека о полиции? — произнес Ричард, подмечая малейшие изменения в Риде, которые священник сейчас даже не пытался скрыть. Поджатые в отвращении губы и заостренный взгляд — всё и так было слишком красноречиво, но Ричард хотел услышать ответ. — Вы ведь как-то связаны с полицией, не так ли? Гэвин выдохнул, собираясь с мыслями, и откидываясь на спинку дивана вновь. — Ты, наверное, уже понял, что я не всю жизнь был священником… — Быть того не может! — не удержался от сарказма Ричард. — Так, либо ты затыкаешь свою пасть, либо пошёл вон отсюда, — рыкнул Рид, делая глоток. — Молчу. — О, да неужели? А так сразу можно было? — короткий смешок. — А, ладно. В общем, да, священником я был не всю свою жизнь. Хотя родители отправили меня сначала в воскресную школу, после — в семинарию. По мне, может, и не скажешь, но учился я неплохо, даже любимцем у некоторых профессоров был, ха! — Гэвин вытащил сигарету из пачки и закурил. — Вот только ближе к концу обучения понял, что, ну, ни хрена это не моё. Не моё — и всё тут. Желание родителей это здорово, вот только насильно такие… кхм… профессии не выбирают, что ни говори. И я ушел — держать бы меня никто не стал. А призвание своё я осознал быстро, потому и пошёл в полицейскую академию. Там всегда и всем рады. Ну, знаешь, — он хмыкнул и махнул сигаретой, — копы у нас как мухи дохнут, им постоянно новички нужны. Вот и меня взяли. И если в семинарии я учился чуть лучше, чем посредственно, то тут, можно сказать, блистал. Закончил с отличием, пошёл в один из участков детройтсткой полиции. Сначала патрульным был, а после и до детектива дослужился. Обычная, впрочем, история, мало примечательного. Но работу свою я любил, это да. Поэтому тот выблядок меня и выбесил. Он нихуя не знает о том, как работает полиция и смеет говорить, что копы бесполезны! «Это только моё личное мнение!». Да пошёл он нахуй вместе со своим личным мнением, которое я ему обратно в глотку запихал. Гэвин рассмеялся — опять этим своим громким хриплым смехом, который, несмотря на отталкивающее звучание, Ричарду почему-то нравился всё больше. Он внимал и записывал в памяти каждое сказанное слово, складывающееся в его голове в цельную историю, как будто крохотные детали пазла сами становились на свои места в очерченной рамке. Оставалось ещё много пустоты, но вырисовывающаяся картина вызывала в памяти Ричарда странные отклики, такие, будто где-то он это уже слышал или видел, но никак не мог вспомнить, где именно. Это было странно, и будоражило одновременно. Ему хотелось знать больше, хотелось сложить эту мозаику, чьи первые детали он обнаружил в тот вечер, когда впервые встретил священника и услышал его имя. Ричард закинул ногу на ногу в таком незатейливом жесте, продолжая оставаться полностью невозмутимым, и, чуть наклонив голову, спросил: — Сейчас вы мало похожи на офицера полиции, падре. — Да быть того не может! — в притворном удивлении воскликнул Рид. — Разве ты не видишь этот блестящий значок. А, подожди, это же, черт подери, крест! Может, потому что сейчас я священник, а не офицер полиции, как ты думаешь? Ричард уже привык к водопадам сарказма, что любил выливать на него Гэвин, поэтому только холодно усмехнулся и наклонился ближе к святому отцу. — Почему вы ушли из полиции? В воздухе повисла почти осязаемая тишина. Отец Рид запрокинул голову, уставившись в потолок так, словно где-то там он мог найти любые ответы. Его вздох, тихий, еле слышный, не разрушил тишину, а словно бы утонул, ею поглощенный. Ричард смотрел за ним с неугасаемым вниманием, видя, как под кожей щек ходят желваки, почти слыша, как с тихим скрежетом пастырь сжимает зубы. Ему вдруг захотелось коснуться его руки, но он сдержался. Рид сделал новую затяжку и выдохнул клубочек дыма к потолку. — Мне нужно еще выпить. С этими словами он налил в еще не опустевший бокал виски и выпил в несколько глотков, тихо выдохнув и затянувшись вновь. — Всё началось после этой ебаной революции, — начал он через пару минут молчания, смотря куда-то в пустоту темного дома. — Когда андроидам дали права, свободы и прочий бред. Внесли поправки в конституцию, начали издавать новые законы и всё остальное. У меня… — он смахнул пепел с сигареты, — … у меня был напарник. Отличный парень, деятельный такой, рвался всегда вперед паровоза, работу любил, что ты — мужиков, Ричи, — смешок выдался каким-то горьким. — Это его и погубило. Очередное задание, погоня за девиантами. Один из наших, лейтенант, только-только на пенсию вышел, а он за все дела по девиантам отвечал, вот они и перешли ко мне. Ты бы знал, как я, блять, бесился из-за этого. Я уже тогда эту бракованную бытовую технику терпеть не мог. Так вот… — Рид затушил окурок, вытащил новую сигарету, и Ричард заметил, как подрагивают его пальцы. — Мы бежали за девиантами, а этот парнишка всегда норовил под пули броситься — меня защитить. Я ему говорил, чтобы он дурью не занимался, а он только и мог, что улыбаться и говорить, что такого хорошего полицейского, как я, детройтская полиция не должна потерять. Подхалим гребаный. Рид улыбнулся, и Ричард различил в этой улыбке такую скорбь, какую не видел раньше никогда. Острым клыком Гэвин прокусил только-только засохшую рану, и Ричард различил капли крови на его губах, они темно-алыми следами оставались на фильтре сигареты. — Вот и тогда он побежал вперед меня. Я за ним, хотя тут хрен угонишься. Влетел в какой-то заброшенный дом только для того, чтобы успеть увидеть, как его почти насквозь прошивают пули. Солнечное сплетение, посередь лба и две, словно чтобы добить — в ключицу. Как сейчас помню, — Рид судорожно курил, поставив локти на колени, а руки его дрожали только сильнее. — Этих девиантов повязали подбежавшие патрульные, а я только сидел, держал этого мальчишку на руках и всё смотрел, на его гребаную застывшую улыбку. И ничего сделать не мог, ничего. Ричард слушал завороженно и, как хорошо, что благодаря темноте, Рид никогда бы не различил ужас понимания и осознания в его глазах. Он сам наполнил бокал виски и протянул священнику. Гэвин благодарно кивнул и сделал пару глотков, словно лишь для того, чтобы промочить горло. — Хуже всего знаешь что? — он усмехнулся, и усмешка на его губах вышла жестокой и злой. — То, что из-за этих гребаных новых законов и прочей бюрократической ерунды этих двух механических уебков освободили! Ты можешь, блять, в это поверить? Освободили! А я еще помнил кровь напарника на своих руках. Я просто… просто больше не смог там работать. Я, хоть и был последним гондоном в участке, но верил в справедливость и правильность того, что делаю. О какой справедливости вообще может идти речь после такого? Вот я и ушел. Перед этим, правда, нашел этих андроидов и вышиб обоим их механические мозги. А после сдал значок, оружие и ушел. Рид снова замолчал, продолжая курить, медленно попивать виски, пытаясь унять легкую дрожь в пальцах. Ричард не решался ничего спрашивать, но имел смелость накрыть руку Гэвина своей. Пастырь этого то ли не заметил, то ли не был против такой вольности. — Я быстро вспомнил о своей первой почти профессии. Пришлось поговорить с кем надо, заплатить кому нужно, получить рукоположение и через год я оказался там, где ты меня сейчас видишь. Я знаю, что Господь несправедлив, но он — последний, к кому я мог обратиться, вот я и пришёл, а он, кажется, даже рад был меня видеть. Как говорится, «Господь поддерживает всех падающих и восставляет всех низверженных», — Рид ухмыльнулся. — Вот и всё. — Как его звали? — подал голос Ричард после недолгого молчания. — Кого? — нахмурился Рид, было очевидно, что он уже был сильно пьян, хоть и пытался держаться. — Вашего напарника. Ричард затаил дыхание, чуть сильнее сжав руку пастыря. Он ждал ответа, как ждал последнего кусочка мозаики, который должен был открыть ему всё то, что он с таким усилием пытался вспомнить. — Коннор. Пазл сложился. Ричард судорожно выдохнул, часто моргая и водя растерянным взглядом из стороны в сторону. Рид этого не замечал, полностью погруженный в свои мысли, он сосредоточил расплывающееся от алкоголя внимание на кончике тлеющей сигареты. — Ты похож на него немного, — вдруг произнес Гэвин. — Я, как только тебя увидел, меня чуть холодный пот не прошиб. Мне показалось, что я его брата-близнеца встретил. Пригляделся со временем — нет, вы совсем разные, и это хорошо, а то бы я чокнулся окончательно. Ричард несколько раз приоткрывал губы, чтобы что-то спросить, но каждый раз смыкал их вновь, понимая, что вопросов у него слишком много, а один-единственный, нужный, никак не хотел находиться. Но вдруг, как электрический импульс, он озарил сознание. — Вы любили его? Гэвин замер в одно мгновение и, затушив сигарету, негнущимися пальцами поправил колоратку. А после нескольких секунд, протянувшихся для Ричарда бесконечностью, кивнул. — Да, любил. Больше Ричарду спрашивать было нечего.