Он выкуривал пачку в день

Всю ночь Ричард провел на улице. Прохлада ночного августа, вопреки ожиданиям, не отрезвляла, не помогала собрать мысли воедино, не давала возможность разобраться в собственных, вдруг нахлынувших эмоциях, выстроить их, рассортировать, проанализировать, создать алгоритм действий. Всё мешалось в голове, но яркие образы прошедшего вечера всплывали в памяти снова и снова, заставляя сбоить привычную работу тела и мысли. Он не мог даже на время выбросить из головы отца Рида. Его самодовольную усмешку, громкий издевательский смех, покрытые серым туманом глаза, вкус виски, крови и табачного дыма на его губах, подрагивающую в пальцах сигарету и цепляющиеся за его рубашку руки. Ричард даже сосчитать не мог, сколько раз за этот недолгий вечер ему хотелось сорваться. В самом начале всё это было на уровне несуществующих инстинктов. Словно что-то, закопанное, сокрытое, спрятанное в глубинном программном коде памяти, необъяснимо тянет его к святому отцу. Но когда он услышал историю Гэвина, то понял, почему его лицо казалось таким знакомым, почему голос, смех, отталкивающая внешность обладали каким-то странным для него, Ричарда, магнетизмом; почему со всей его грубостью и заносчивостью отца Рида хотелось поцеловать, а не ударить. Теперь Ричард понял, осознал и вспомнил природу и источник этого нелогичного и абсурдного влечения. И, казалось бы, понимание сути проблемы — есть половина пути к её решению. Но если раньше он просто заблокировал бы ненужные, мешающие ему данные, чтобы устранить любые возможные проявления эмоций, то сейчас он, как бы ни хотел, сделать это был не в состоянии. И желание, до сего момента смутное и необоснованное, став таким отчетливым и ясным, начало вирусом проедать все остальные мысли, ломать умозаключения и спорить с привитой логикой. Это желание одними и теми же алыми буквами вмешивалось, внедрялось в каждую строку программного кода. «Я хочу его». Ричард сидел на скамейке в одном из парков, которыми на удивление был богат этот маленький городок. Его одинокую фигуру освещал тусклый свет уличного фонаря, вырывая её из всепоглощающей густой темноты. Ричард сжимал пальцами виски, он видел, что многим это помогает, но только не ему и не сейчас. Он с трудом анализировал собственные мысли, как метастазами прошитые эмоциями и воспоминаниями, насколько это вообще было возможно. Единственное, что сейчас казалось важным, ясным и четким, не терпящим сомнений и возражений — это охватывающее его желание. Желание и неправильная, болезненная, если в его случае вообще можно было говорить о боли, тяга к человеку. «Он мне нужен». И сколько бы раз Ричард ни пытался проанализировать, разложить на составляющие эту мысль, вычленить буквы, чтобы понять до конца — всё было бесполезно. Желание меняло очертания, формулировки, символы и языки, но оставалось таким же сильным, таким же ломающим на куски, заставляющим разбиваться в пластиковые осколки о собственную непоколебимость. Впервые за время своего существования Ричард не мог принять что-то. Он мог логически объяснить это, мог даже попытаться понять с точки зрения эмпатии, но не мог принять, хотя прекрасно понимал неизбежность происходящего. «Я хочу быть рядом с ним». Черная ночь горела алым в его глазах, алыми буквами, алыми линиями, алым пламенем, которым жгло висок. Лицо Ричарда привычно не выражало ни одной эмоции или чувства, которыми был объят он сам. Он продолжал сидеть, откинувшись на спинку скамейки, закинув ногу на ногу, со сложенными в замок пальцами. Глаза цвета пасмурных рассветных сумерек, не мигая, смотрели в пустоту ночного парка сквозь те самые кроваво-алые линии, раздражающие, надоедающие и такие неправильные. Противоречащие жалким остаткам его жизненной программы. Ричард тихо вздохнул, когда влажность подступающего утра начала оставлять на его одежде и руках капельки росы, похожие на крохотные линзы. «Он — мой». Его губы были такими горячими и влажными, пальцы хватали так крепко, словно Ричард был последней надеждой в этом безнадежном мире, он дышал так рвано и сбивчиво, что хотелось разделить с ним очередной порванный вдох и поделиться своим. Хотелось держать его в объятиях так долго, как это было возможно. Хотелось касаться прохладными губами взмокшего виска, прижиматься щекой к щеке, путать пальцы в жестких, чуть волнистых прядях снова и снова, вдыхать въевшийся запах дешевого табака. Отпускать не хотелось, уходить — тем более. Неправильно. Каждое из этих желаний, каждое из ошибочных ощущений, каждая мысль об обладании святым отцом, о привязанности к нему — всё это было неправильно. Неверно. Противоестественно и иррационально. Не поддавалось привычной логике, не поддавалось анализу, значит, требовало устранения. Ошибка, сбой, погрешность, отклонение от привычного функционирования. Ричард даже пытался отбросить первоначальную конфронтацию эмоциональных желаний и логических суждений. Пытался обратиться к социальным противоречиям. Гэвин Рид — католический священник, давший обет безбрачия, хранящий целибат. Религия, пусть падре и не был религиозен настолько, насколько следовало, по мнению Ричарда, осуждала нарушение данных священнослужителями клятв. Это против любых норм морали и социальных устоев христианского общества. Ричард повторял себе это вновь и вновь, находя новые данные в истории, осуждающие подобное. Он пытался убедить себя, но тут же перед мысленным взглядом вставал святой отец, спящий на его плече, святой отец, притягивающий его к себе, святой отец, обжигающий его губы своим дыханием, святой отец, жарко и глубоко целующий его в ответ. И тут же любые логические убеждения и доводы рассыпались в пыль. Вздохнув тяжело и глухо, Ричард поднялся со скамьи, смотря на опаляющую сетчатку, мерцающую, до дрожи пульсирующую алую стену, чьи отблески отдавали рассветным оттенком в его серых сумеречных глазах. И снова везде эти желания, горящие всё тем же кроваво-красным светом. «Я хочу его?» «Он мне нужен?» «Я хочу быть рядом с ним?» «Он — мой?» Сделав шаг вперёд, Ричард замер в нерешительности. Уже сейчас пути назад не было — и он прекрасно это понимал. Протянув руку к переплетению алых линий, подушечками пальцев он еле ощутимо коснулся стены. И она рухнула в ту же секунду. Так легко, так просто рассыпалась под ноги алыми осколками, от одного лишь прикосновения, что казалось — она ждала только его. Эта стена словно уже была когда-то сломана, а потом наспех восстановлена, и стояла в ожидании неизбежного разрушения. Ричард вздохнул и почувствовал небывалое облегчение. Мысли сами, без его непосредственного участия, утихомирились, улеглись, желание внутри воспылало ярче прежнего и теперь не казалось неправильным, ошибочным, глупым или иррациональным. Это было его желание, которое он осознавал и принимал всем своим существом. То, что нужно делать дальше, Ричард осознал ясно и четко, словно на него, блуждающего во тьме, пролились лучи спасительного света. Такие же, как лучи рассветного солнца, в эти мгновения залившие погрязший в летних сумерках парк.