Он выкуривал пачку в день

Весь следующий день Ричард занимался делами, даже не пытаясь отогнать мысли и чувства, как ураганом захватившие его в это раннее утро. Он попытался пару раз, но потерпел неудачу и понял, что единственный выход — поддаться им, позволяя выстраивать в голове образы и картины, обыкновенно называемые фантазиями или мечтами. Они были живее и ярче обычных реконструкций и воспроизведений реальности, привычных Ричарду, и оттого улыбка, не холодная, не насмешливая, а мягкая и даже теплая, периодически возникала на его губах. На улицу он вышел на закате, незадолго до того, как на маленький провинциальный город должны были опуститься душные вечерние сумерки. Август продолжал дарить жару уходящего лета жителям, которых в этот воскресный вечер было особенно много на горящих мягким оранжевым светом улицах, в парках и тихих семейных ресторанах. Ричард с интересом оглядывал прохожих и дома, так, словно видел их впервые, хотя прожил здесь уже почти два месяца. Всё казалось ему новым, необычным, всё виделось будто бы под другим углом или другим светом. И даже маленькая старая церковь в этот вечер казалась не обветшалым пережитком прошлого, а чем-то вроде антикварной деревянной шкатулки, совершенно неудобной и непрактичной сейчас, но отдающей теплом и стариной. Ричард замер у привычно распахнутых настежь дверей, заглядывая внутрь, чтобы убедиться — вечерняя месса уже закончилась, прихожане разошлись, а святого отца, как и всегда, нигде не было видно, и даже ноздри сейчас не раздражал навязчивый запах сигарет. Это было необычно. Оглянувшись еще раз, Ричард зашел внутрь, вступая под кров спасительной прохлады, которой тут словно бы дышали сами стены. Он мимолетно обмакнул кончики пальцев в сосуде со святой водой и коснулся ими лба, осеняя себя крестным знаменем. Его тихие шаги отдавались гулким эхом в пустой церкви, которое почти в то же мгновение поглощала царившая в этом месте тишина. Ричард, не оглядываясь, дошел до алтаря, всматриваясь в большое распятие, самое величественное из всех возможных религиозных символов, что были в этой церкви. Он вглядывался в исхудавшее тело распятого Христа, прорезая внимательным взглядом каждую мышцу, каждое обтянутое кожей ребро, каждую страдальческую морщинку на смиренном лице, так искусно и тщательно выполненную скульптором. Всё его внимание было поглощено созерцанием, поэтому раздавшийся вдруг позади и где-то слева голос вывел его из оцепенения резко и неожиданно. — Тебя сегодня на мессе не было. — Что? — Ричард повернул голову, вопросительно уставившись на священника. Рид лежал на передней скамье, закинув руки за голову и закрыв глаза. Подол рясы свешивался с сидения, касаясь пола и открывая черные потертые временем джинсы на ногах пастыря. — Говорю, что не видел тебя на сегодняшней мессе, — Рид потянулся и, согнув одну ногу в колене, медленно сел на скамье, устремляя внимательный взгляд на Ричарда, который впервые почувствовал себя из-за этого несколько неуютно, впрочем, ничем этого не показал. Священник достал из кармана джинсов помятую пачку сигарет и выудил оттуда одну штуку. — Вы обо мне беспокоились, падре? — с многозначительной полуулыбкой поинтересовался Ричард.  — Держи карман шире, — усмехнулся Гэвин, поджигая сигарету. — Нахер ты мне сдался? Разве что, если бы тебя ночью машина сбила, мне пришлось бы готовить заупокойную мессу, а я давно в этом не практиковался, пришлось бы повторять. Не особо люблю это дело. Ричард заломил бровь и подошёл ближе. Священник смотрел куда-то сквозь него, намеренно не встречаясь с ним взглядом. Это было любопытно и занимательно, особенно сейчас. Ричард положил руку на спинку скамьи, на которой сидел Гэвин, и с молчаливой улыбкой продолжил наблюдать за пастырем. — Вы всё же обо мне беспокоились, — хмыкнул он. — Что ты до меня доебался? О тебе больше некому беспокоиться, что ли? — отмахнулся Гэвин, делая новую затяжку. «Нет, некому, — хотел ответить Ричард. — Как и о вас. О вас тоже никто, кроме меня, не беспокоится, падре». — Пиво хоть принёс? — спросил Гэвин после пары мгновений молчания. Ричард отрицательно мотнул головой. — Ну, и нахера ты тогда вообще приперся?! Даже опохмелиться не принёс, после вчерашнего до сих пор голова раскалывается. Вот где твоя любовь к ближнему, а? Где ты ее проебал, Ричи? — Гэвин хоть и пытался делать вид серьёзный и возмущенный, но в конце всё равно рассмеялся, искренне и заливисто. Ричард не мог не улыбнуться в ответ. — Я бы хотел исповедаться, падре, — тихо произнёс он. — Исповедаться? Ты бы еще в половине третьего ночи пришёл — мне же больше заняться нечем! Кроме того, воскресная месса прошла, хотел на причастие — надо было раньше шевелиться, — святой отец затянулся еще раз и задумчиво выпустил к потолку несколько клубочков горького дыма. — Мне ни к чему сейчас причастие, — медленно и терпеливо пояснил Ричард. — Всего лишь хотел покаяться святому отцу в своих грехах. — Ричи, слушай, вот не до этого сейчас, серьёзно. Я и так тут всю мессу болтал, голова раскалывается, спина ноет, вообще нет настроения слушать о том, как ты забыл помолиться перед едой или не помог старушке дорогу перейти. Твои «грехи» — Рид изобразил кавычки пальцами — не стоят даже того, чтобы я поднимал задницу и шел в конфессионал. Казалось, Гэвин и правда не собирается вставать с места, но, благодаря своей памяти и внимательности, Ричард прекрасно знал, что нужно сказать, чтобы переубедить упрямого Божьего слугу. — Это ведь ваша работа, падре, — он хмыкнул. — А вы должны выполнять свои должностные обязанности качественно и в полной мере, — Ричард позволил себе наклониться ближе. — Или вы из тех, кого называют «непрофессионалами»? — Да как ты, твою мать, смеешь! — Рид вскинулся мгновенно, подаваясь на провокацию так легко и просто, что Ричард даже удивился. — Чтобы ты знал, — он ткнул пальцами, с зажатой между ними сигаретой, в грудь прихожанина, — Тебе еще придется обойти не одну епархию, если ты захочешь найти такого же охеренного священника, как я. Понял? Да моими проповедями весь город заслушивается, а ты, Ричи, нихуя в этом не понимаешь. Он нервно затянулся и раздавил окурок о стоящую рядом пепельницу. — А теперь взял ноги в руки, вспомнил все свои грехи, начиная с первородного, — и бегом в конфессионал, пока я не передумал! Непрофессионалом меня назвать решил, ха! Ричард даже не сдерживал хитрую ухмылку, стараясь только не рассмеяться во весь голос. Он послушно зашел в конфессионал в ожидании священника. Рид появился спустя полминуты с пачкой сигарет и пепельницей в руках. Он почти упал на деревянную скамью, прикрыл глаза и уперся затылком о деревянную стену исповедальни. Ричард наблюдал за всем этим через резную перегородку, куда с трудом просачивался свет искусственных свечей, бросающий затейливые узоры на лицо священника. Он медленно опустился на колени перед перегородкой и сплел пальцы в молитвенном жесте. — In nomine Patris et Filii et Spiritus Sancti, — хрипло проговорил Рид, и Ричард подумал, что нет ничего прекраснее, чем звучащая его голосом латынь. — Amen. — Прости меня, святой отец, ибо я согрешил… — начал Ричард. — Ну, разумеется, согрешил, — усмехнулся Гэвин, поджигая сигарету. — Позволил мне напиться почти в дрова, хотя прекрасно знал, что мне на следующий день мессу вести. — Да, конечно, — облизал губы Ричард. — В этом один из моих самых тяжких грехов. — Я уже готов назначить тебе епитимью. До конца лета будешь носить мне холодное пиво. Нет, не холодное. Ледяное, чтобы руки обжигало, — он тихо рассмеялся, делая затяжку. — Вы жестоки, но справедливы, падре, — ответил в унисон Ричард. — Но я хотел бы покаяться в другом грехе… — Слушаю тебя, сын мой. Ричард вздохнул и понизил свой голос почти до интимного шепота. — Я грешен, падре, я возжелал мужчину. Рид прокашлялся и бросил беглый взгляд на коленопреклонного прихожанина, пытаясь что-то уловить в его глазах, а после снова облокотился спиной о стену исповедальни. — Ричи, мы же говорили об этом. Я ничего против геев не имею и за грех это считать не буду, состава преступления, так сказать, нет. Ну, разве что «прелюбодеяние» приплести можно. Этот мужчина женат? — Нет, — Ричард покачал головой, покорно опуская взгляд. — Ну, вот и всё. Как говорится в писании, не возжелай жены… эээ… в данном случае мужа ближнего своего. Или ближней. Тут как повезет. Но раз уж он не женат и не… ну… короче, если он не состоит в браке, то какие тут проблемы? У него есть партнер, может быть? — Нет, — Ричард вновь качнул головой, и прядочка из аккуратно уложенных волос выбилась на лоб. Рид бросил на нее взгляд и тут же вернул его к потолку исповедальни. — Тогда в чем проблема? — Это… — он замялся, вжимая короткие ногти в кожу ладоней. — Это запретное желание, падре. Я не должен желать этого человека. Я не должен желать его… так. Но не могу справиться с собственными мыслями, мечтами и снами. Один из семи смертных грехов — это похоть, допустим, что я раскаиваюсь в ней. Рид выдохнул протяжно и глухо, а после затянулся вновь. Ричард поднял взгляд, чтобы заметить, как слегка подрагивают кончики пальцев святого отца. Как накануне ночью, но что же его беспокоит сейчас… — Похоть не совсем верная трактовка одного из главных грехов, Ричи. Не похоть, а блуд или разврат. Но ты ведь не такой, верно? — он опустил глаза и встретился с блеснувшим в неверном отблеске взглядом. — Ты ведь не развратен, сын мой? — Вы не можете знать этого, падре. Теперь они, не отрываясь, буравили друг друга взглядом. Гэвин медленно вскинул бровь. — Ты просто пай-мальчик, Ричи. Из таких, которые очень нравятся плохим парням. Ну, знаешь… такие беззащитные, правильные, домой не позже девяти приходят, — Рид говорил медленно, чуть растягивая слова, в то время, как его губы растягивались в многозначительной улыбке. — Такие, как ты, развратными не бывают. Таких, как ты, развращают. Те самые плохие парни, но сам по себе ты… просто пай-мальчик. Вот и всё. Ричард скрыл за молитвенно сжатыми пальцами хищную ухмылку и искоса взглянул на священника, не отрывающего от него взгляда. — Вы ничего обо мне не знаете, падре. Гэвин замер на мгновение, позволяя сизому табачному дыму мерно и ровно струиться вверх, перекручиваясь под немыслимыми углами. Они смотрели друг на друга молча до тех самых пор, пока Рид не решил затянуться вновь и прервать давящую на уши тишину. — Так расскажи мне, — он склонился чуть ближе к резной перегородке. — Расскажи мне о своих якобы похотливых и развратных мыслях. Что-то мне подсказывает, что по сравнению с ними даже сказка про красную шапочку будет развратнее. — Падре, я… — Ричард умело сделал вид замявшийся и неуверенный, он нервно облизнул губы, пряча взгляд, — … я не думаю, что подобное уместно здесь и сейчас… — А где еще? Ты же должен покаяться во всех своих грехах, сын мой, — последнее почему-то прозвучало издевкой. — И чем подробнее ты расскажешь, тем сильнее раскаешься и тем быстрее господь отпустит тебе твои грехи. Ричард помолчал мгновение. — Я… не совсем уверен, что это работает именно так… — Кто здесь, блять, священник, Ричи?! — рыкнул Гэвин. — Ты или я?! — Вы, разумеется, — признал очевидное Ричард. — Нехуй тогда выебываться, — он затянулся еще раз и в нетерпеливом жесте крутанул зажатой в пальцах сигаретой. — Давай. Поделись со своим духовным отцом своими развратными желаниями. Господи мой Боже, как же это ужасно прозвучало… Ричард спрятал очередной смешок в молитвенно сложенных руках и, убедившись, что святой отец действительно ожидает от него ответа, смиренно опустил взгляд и тихо прокашлялся перед тем, как произнести еле слышно: — Я вижу его в своих мечтах и снах так явственно. Он всегда в черном, ему очень к лицу этот цвет. На его губах извечная кривая ухмылка. Устоять и не смять ее в крепком поцелуе — просто невозможно. И я делаю это, всякий раз. Я смотрю в его глаза, блестящие так притягательно, хватаю за ворот и впиваюсь в губы требовательно и долго. Он отвечает не сразу, но стоит ему дать мне хоть намек на согласие — и я тут же теряю голову, — и без того тихий голос Ричарда смолк на последних словах. Так, будто он и вправду раскаивался, как минимум, в собственной несдержанности. Рид бросил на него быстрый сверкнувший в неверном отсвете взгляд, но промолчал. — Не размыкая поцелуя, я прижимаю его к стене, позволяя себе ощущать все изгибы его тела, так ненадежно сокрытые от меня тонкой рубашкой. Он сопротивляется, но только для вида. Только для того, чтобы покориться мне через пару мгновений. Ричард поднял взгляд и заметил, что сигарета в руке пастыря уже потухла, а он этого, кажется, так и не заметил. Рид сидел, откинувшись спиной на одну из стен конфессионала и уставившись в потолок невидящим взглядом. — Падре? — А? Что? — он словно бы выпал из собственных мыслей и, поглядев на окурок в руке, быстро вдавил его в дно пепельницы и достал новую сигарету. — Ты… продолжай, я слушаю. Ричард неслышно хмыкнул и вновь опустил взгляд, словно бы сосредотачиваясь на собственных мыслях и ощущениях. — Это так удивительно… — вновь раздался его тихий, почти убаюкивающий голос. — Он покоряется мне и в то же время, раз за разом, так и норовит отобрать инициативу. Мне это нравится, ему — тем более. Господи, он великолепно целуется. В меру развязно и страстно, прикусывает мои губы, а после обводит кончиком юркого языка, будто извиняясь, чтобы потом прикусить сильнее. И это буквально лишает меня рассудка. Стоит огромного труда, чтобы расстегнуть его рубашку, а не разорвать, позволив пуговицам разлететься во все возможные стороны. Но за свое терпение я всегда бываю вознагражден тихим, протяжным выдохом, который так и хочется украсть с его губ. Мне, правда, редко хватает самообладания для того, чтобы снять с него рубашку. Чаще она остается распахнутой, когда я целую его за ухом, касаюсь тонкой кожи, за самой мочкой. Ему это особенно нравится и, словно доказывая это, очередной его выдох рвется сквозь крепко стиснутые зубы, а его пальцы почти до боли впиваются в мои плечи. Он поднял глаза в тот самый момент, когда пастырь, сведя брови на переносице, задумчиво коснулся собственного уха, проведя кончиками пальцев за ним. Нечаянный и будто случайный жест, сказавший Ричарду всё, что он хотел знать. — Мне кажется, его шея горит от моих поцелуев, — голос стал не тише, но глуше и словно бы в разы интимнее. Если раньше он рассказывал сказку перед сном, то теперь нашептывал признания. — Он даже откидывает голову, будто бы невзначай, открывая мне смуглую, чистую кожу, умоляющую о том, чтобы на ней оставили следы. И я оставляю, вновь и вновь. В эти мгновения он сдерживается с трудом. Шипит, рычит, может даже выругаться в порыве, но ему это нравится — в этом я уверен, — он коротко хмыкает. — Уверен, потому что к тому моменту, как мои губы касаются бугорков ключицы, даже сквозь толщину джинсов я чувствую, как его член упирается в моё бедро. Ричард прервал рассказ на мгновение, чтобы вслушаться в глухой тяжелый выдох, раздавшийся с другой стороны перегородки. Он улыбнулся почти невидимо и продолжил, но теперь его тонкий слух улавливал любые изменения в пока еще размеренном дыхании Рида. — Я целую, прикусываю, почти вылизываю каждый дюйм ключицы. Выпирающие бугорки и впадины. Он всё еще держится, сжимая зубы, прикусывая губы, лишь бы не сорваться на стон, который почему-то считает постыдным, хотя я считаю его великолепным. Я жду его, падре, я жажду его, — из-под полуопущенных ресниц Ричард заметил, что святой отец теперь не отрывает от него пристального взгляда, судя по звуку, продолжая мять в пальцах так и не зажженную сигарету. — Он больше не вырывается, позволяя мне спускаться ниже, обводить губами и языком изгибы его крепкого тела. Грудь, шарики сосков, они светло-розового цвета и смотрятся бусинками кварца на его смуглой коже. Он позволяет себе вздохнуть и выгнуться навстречу, когда я опускаюсь перед ним на колени и оставляю поцелуй в темных волосах, полоской уходящих вниз и прячущихся за пряжкой ремня. Кажется, у него спирает дыхание, когда я утыкаюсь кончиком носа в самый низ живота, быстро расправляясь с ремнем на его джинсах. Дыхание пастыря заметно участилось, стало поверхностным, готовым вот-вот сорваться. Ричард прекрасно улавливал это, как и еле слышное шуршание рясы. На мгновение он прижался губами к сложенным в молитве пальцам, ожидая, что его остановят, но Рид лишь рефлекторно облизнул губы, придвинувшись ближе к разделяющей их перегородке. — Я приспускаю его джинсы совсем немного, достаточно, для того, чтобы обнажить натянувшееся нижнее белье. Я бы мог уже в этот момент начать ласкать его ртом, но я медлю. Медлю, потому что знаю, что могу получить от него еще больше, чем сейчас. И мне этого хочется. До покалывания в кончиках пальцев, до жжения в паху мне хочется чувствовать и ощущать его желание, почти такое же сильное, как моё, — Ричард не замолчал, когда услышал новый выдох, отдающий легкой судорогой. Он не замолчал, когда ощутил на лице дыхание святого отца, горячее с нотками табачного дыма, когда до его слуха все отчетливее донеслось шуршание рясы. Со своего положения он мог видеть Рида чуть меньше, чем по пояс, поэтому замеченные зорким взглядом медленные, осторожные, но такие многозначительные движения чужой руки давали огромный простор для фантазии. — Поэтому я обвожу языком выпирающую подвздошную кость, дотрагиваюсь пальцами до внутренней стороны его бедра и слышу такой желанный для меня тихий, скомканный стон. Он почти тут же прячет его в предплечье, но мне хватает и этого. Я оттягиваю зубами краешек его белья, будто бы случайно проезжаясь ими по нежной коже. И вновь слышу глухой стон. Усмехаюсь самым уголком губ, спускаю зубами его белье, утыкаясь носом в необычно мягкие волосы на лобке, провожу краешком ногтя по всей длине его эрегированного, истекающего смазкой члена и оставляю поцелуй у самого его основания. Движения рукой стали заметнее. Поступательные, но все такие же осторожные, пусть и говорящие Ричарду так много. Пастырь все еще не спускал с него внимательного взгляда, и только при хорошем освещении можно было заметить, как порозовели от укусов губы Рида. На лице его до сих пор держалось расслабленное и отстраненное выражение, в то время, как затуманенные глаза выдавали с потрохами. Ричард видел это мельком, не решаясь встретиться с пастырем взглядом, словно боялся вспугнуть ненароком, когда все шло так хорошо. Так, как он этого хотел. — Я ласкаю его ртом, обвожу языком каждый выпирающий на тонкой коже сосудик, слизываю чуть солоноватую смазку. Он в начале смущается, так, будто для него такое впервые, а после позволяет себе запустить пальцы в мои волосы и на пробу толкнуться в рот. Разумеется, он получает свой ответ и стонет, почти не стесняясь. Если бы мне хотелось, я бы мог довести его за минуту или чуть больше. Мне кажется, я знаю каждое чувствительное место на его теле. Я бы мог, но я не хочу. Я хочу растянуть своё и его удовольствие, такое желанное и долгожданное. Поэтому я отстраняюсь, оставляя тянущуюся от головки до моих губ ниточку слюны. Он смотрит на всё это, заливается краской, но я вижу, что ему нравится. Разумеется, нравится. Я поднимаюсь с колен и прижимаю его к стене крепче, впиваясь поцелуем в подставленную шею, потираясь животом об упирающийся в меня член. Я говорил, падре, что я терпелив, и говорил, что даже моему терпению приходит конец. Поэтому я спускаю его джинсы в одно мгновение, оставляя стоять лишь в призывно расстегнутой рубашке, не скрывающей ничего из совершенств его тела. Дыхание пастыря судорожно рвалось о сомкнутые насильно губы, Ричард уже давно услышал звякнувшую пряжку ремня, услышал расстегивающуюся ширинку, услышал, с каким тихим и гортанным выдохом Рид коснулся себя. Он мог не видеть всего этого, но ему хватало быстрого взгляда на двигающуюся в ускоряющемся темпе руку и склоненную к перегородке голову пастыря, чтобы знать. Вскоре до острого слуха Ричарда донеслись тихие, немного хлюпающие звуки, а Рид, забывшись, лишь в последний момент смог сдержать рвущийся стон. — Дальше… — тихо прокашлялся он, пытаясь скрыть свою слабость. — Продолжай, сын мой. — Конечно, падре, — Ричард вздохнул, пряча новую ухмылку. — Он открывается мне не сразу. Теряется, тушуется, но вскоре пускает мои, так тщательно смазанные пальцы внутрь, а через несколько движений подается навстречу сам, цепляясь за мои плечи вновь. Ему не нужно долго готовиться. Не потому что я у него не первый, просто… Он сам шепчет мне о том, что хочет жестче. Разве я, сходящий с ума от него в это мгновение, могу отказать? Никогда, — голос Ричарда затих на секунду, чтобы слух смог уловить, как быстрые вздохи священника все чаще начали прерываться чем-то, похожим на хриплые стоны. Плохо различимые, но все же. Ричард выпрямился, чуть подняв голову, чтобы шептать, касаясь дыханием почти приникшего к перегородке Рида. — И я беру его, падре. Беру его жестко и чувственно. Это не просто секс, нет. В каждом моем движении, в каждом толчке я сосредотачиваю все желание, каким хочу поделиться с ним. Он принимает его и чувствует, упираясь затылком о холодную стену и награждая меня громкими стонами. Его ноги обвивают мои бедра, позволяя проникать глубже с каждым новым движением бедер. Он зовет меня по имени. Снова и снова мое имя слетает с его пересохших губ, чтобы ласкать мой слух. Вы слышите, падре? Рид быстро кивнул, вцепившись пальцами свободной руки в резную перегородку. Ричард расцепил руки, чтобы коснуться их с другой стороны. Он приблизился вплотную, Рид сделал то же самое в тот момент, когда поступательные движения его руки становились все быстрее и смазаннее. Он терял над собой контроль, понял Ричард. — Не останавливайся, — прошептал Рид, все же встречаясь глазами с Ричардом. — Продолжай, Ричи, не останавливайся. — Он умоляет меня о том же, падре. Он шепчет мне это на ухо, обхватывая мою шею, прижимаясь с каждым толчком все сильнее и явственнее. Он умоляет не останавливаться, он шепчет, стонет и, наконец, кричит мое имя, когда я почти довожу его до наивысшего наслаждения. Я сжимаю пальцами его бедра так, что после обязательно останутся следы. Делаю это, чтобы потом рассматривать его нагое тело, все в моих метках и знаках. Мы сливаемся воедино, мы больше не два человека, мы — одно целое, готовое вот-вот взорваться миллионами ослепляющих искр. В мире существуем только мы. В жаркой агонии, я трахаю его снова и снова, освобождаю одну руку, чтобы ласкать его, а он благодарно хрипло стонет куда-то мне в шею, туда, куда впивается зубами, когда я резкими толчками врезаюсь в него так глубоко и чувственно. — Проклятье, Ричи… — глухо прошептал Рид, пытаясь сжать чужие пальцы сквозь резное дерево перегородки. Они приникли к ней так близко, что слова Ричарда святой отец не слышал, а почти ощущал на своих губах. Они живы одним общим дыханием сейчас, когда Гэвин ласкает себя с остервенением, а Ричард понимает, что не рука станет причиной наслаждения пастыря, а его, Ричарда, голос. Томный, сладкий, тягучий, как горячая карамель. Слова и образы, вырисовываемые им так ярко, что не представить их невозможно. — Продолжай, прошу тебя. — Падре… — Гэвин. — Гэвин… Он изгибается дугой, когда я прохожусь пальцем по истекающей головке его члена, он двигается мне навстречу, он почти сам насаживается на меня, отбирая, наконец, инициативу, наше желание сжигает в этот момент соприкасающиеся в жарком танце тела, — Ричард слышал, как глухо начал стонать Гэвин. Нет, не слышал. Он чувствовал каждый его стон жаром на своих губах. Шепот Ричарда с каждым словом всё громче, он заполнил конфессионал, заполнил все вокруг, заполнил сознание Рида, лишив его всех оставшихся трезвых мыслей. — Я не могу думать ни о ком, кроме него, ни о чем, кроме того, чтобы доставить ему удовольствие, чтобы трахать его до потери сознания. Я не могу думать ни о чем, кроме того, чтобы сделать его своим. Он — мой, Гэвин. Я знаю, я чувствую и шепчу ему об этом, когда очередное мое резкое движение вдруг срывает заслон, так долго удерживающий его удовольствие. Он выгибается, кончает с моим именем на пересохших губах, в то время, как я продолжаю его трахать, и шепчу, снова и снова… — Ричард замер и сквозь перегородку коснулся губ пастыря. — «Ты мой, Гэвин».