Он выкуривал пачку в день

Ричард не спал. Его тело не требовало ни сна, ни отдыха, лишь изредка — подзарядки. Но если бы он мог и хотел спать, то в эту ночь уснуть бы точно не смог. Прогуливаться по улицам было бессмысленно и глупо: ноги сами раз за разом приводили его то к дому пастыря, то к возвышающейся над всем кварталом церкви. Так, словно бы других мест в этом городе не было. Люди, как слышал Ричард, любили одиночество в определенные периоды своей жизни, тогда, когда необходимо было отвлечься от всех забот повседневного существования, когда нужно было разобраться в себе и своём отношении к этому миру, когда терялся привычный ориентир, и стоило прислушаться к самому себе, чтобы вновь выбрать верный путь. Вот только ему казалось, что он в последнее время слишком часто остается наедине с собственными мыслями и воспоминаниями, которые, напирая друг на друга, кружась в бесконечном водовороте, так и норовят разбить его голову, как попавший в шторм корабль, на мелкие щепки. И, разумеется, эпицентром этого водоворота был Гэвин, чтоб его, Рид. Ричард лежал на кровати, которой практически не пользовался по назначению, смотрел немигающим взглядом в потолок и думал. В первую очередь, анализировал поведение и поступки святого отца, выкраивая из них извращенную, болезненную, но всё-таки логику. Судя по виду пастыря, он запутался в самом себе и собственных противоречивых чувствах, половина из которых неминуемо тянет его к Ричарду, а вторая половина всячески этому сопротивляется. Ведь, несмотря на всё желание избегать встречи, Рид в той самой подворотне прижимался к нему, хватался пальцами за рубашку, и истолковать подобное поведение кроме как проявление симпатии Ричард просто не мог. В общем, действия Гэвина не были до конца иррациональными и обладали определенным смыслом: он выбрал не самую плохую в таком случае тактику — уйти, удалить из своей жизни вызывающий противоречивые чувства элемент. Ведь лучшая защита от поражающих факторов — защита расстоянием, не так ли? Уйти достаточно далеко и надолго, чтобы не теребить, не рвать душу на два противоборствующих лагеря. Это намного проще, чем решать, к какому же из них примкнуть. Это прекрасно сработало бы, если бы поражающим фактором был кто угодно, кроме Ричарда. Ведь уже сейчас, проанализировав и определив направление мышления Рида, Ричард увидел очевиднейшую лазейку там, где не замечал ее сначала. Она лежала на опасном и незнакомом ему минном поле — в спектре сложных человеческих эмоций. Сейчас он понимал, что ему стоит только помочь и подтолкнуть Гэвина к тем чувствам, что тянут их друг к другу. Убедить, перетянуть на нужную ему сторону, по сути — помочь разобраться с противоречивостью эмоций и сделать выбор. Рид, сам того не зная, оставил ему эту лазейку, и не воспользоваться ей было бы глупо. Поэтому отступить сейчас Ричард не мог. Он подобрался к отцу Риду слишком близко, заставил его сомневаться, заставил впервые за все это время обратить свой взгляд куда-то, помимо прошлого, которое Ричард, если и не мог вернуть, то мог заменить новым, более счастливым настоящим. Гэвину стоило только довериться ему, и Ричард решил сделать для этого всё, что было в его силах. В последующие дни после их ночной встречи отец Рид перестал избегать своего прихожанина так очевидно. Он вернулся в церковь и вновь начал проводить богослужения, объяснив своё отсутствие несерьезной простудой, с которой он справился и вновь готов нести слово Божье людям. Вот только теперь Ричард сам не появлялся на мессах. Нет, он приходил к церкви всякий раз, когда там собирались люди, но стоял неподалеку от дверей. Настолько, чтобы, не заходя, можно было наблюдать за Гэвином и позволить ему видеть себя. И он видел, уж в этом Ричард не сомневался. Он стоял, оперевшись плечом о крупный ствол липы, и наблюдал за пастырем вплоть до того самого мгновения, как Рид поднимал взгляд и видел его. Обычно в эти моменты он делал паузу в проповеди, неотрывно смотря на Ричарда, а после отводил взгляд, возобновляя мессу. Сразу после Ричард покидал свой пост, тем самым давая понять Гэвину, что не за спасением души и не за божьей благодатью он идет в эту церковь. От этого дома Божьего ему нужно только одно: его настоятель. Тем не менее, приходить в церковь, когда здесь не велись богослужения, он не собирался. Нет, он не пропадал из поля зрения священника, всё время, раз за разом, давая понять, что находится где-то рядом. Но вот таких тесных бесед за бутылочкой пива, как раньше, затевать и не думал. Хотя бы потому, что уважал Рида и его желание не видеться с ним. Игра, которую начал Ричард, была непростой, и сложно было оставаться на шаткой грани между тем, чтобы откровенно преследовать святого отца, и в принципе не попадаться ему на глаза. Всё его поведение будто говорило: «можешь избегать меня столько, сколько хочешь, я не буду мешать, но не думай, что тебе так просто удастся от меня избавиться». Таким образом, Ричард выполнял волю святого отца, но при этом не позволял ему забывать о своем присутствии. Единственное, что выходило за пределы этого идеального с точки зрения Ричарда плана, было то, как, провожаемый угасающим жарким днём, вновь и вновь он приходил к дому священника с неизменными бутылками обещанного ледяного пива и почти до ночи оставался на его заднем дворе. Он не звонил в звонок, не стучал, пытаясь вызвать Рида на разговор. Нет. Он просто приходил, садился на заднем крыльце и для видимости медленно потягивал пиво, которое, в сущности, не имело на него никакого влияния. Уходя, он оставлял вторую бутылку на крыльце, а приходя на следующий вечер, видел, что её там уже не было. Очевидно, что Рид о его вечерних визитах знал прекрасно, но не подавал виду. Не пытался прогнать, вызвать полицию, послать к черту или еще куда-нибудь подальше. Возможно, он даже наблюдал за ним в это время, или просто иногда отвлекался от обычных вечерних дел, чтобы выглянуть в окно и проверить, что этот ебнутый — а Ричард не сомневался, что Гэвин после всего произошедшего считал его ебнутым — до сих пор сидит на месте. При случайных встречах на улице Ричард не пытался остановить священника, не пытался начать разговор или, как в прошлый раз, зажать в подворотне, хотя не исключено, что очень этого хотел. Он бросал короткое «Падре», вместо приветствия, встречался с Ридом взглядом на мгновение, а потом с легкой улыбкой прикрывал глаза и проходил мимо, не лишая себя удовольствия словно бы невзначай коснуться пальцами ладони или запястья священника. Он почти чувствовал, как Гэвин вздрагивал от этих невесомых, но таких многозначительных прикосновений, а после невольно смотрел ему вслед. Ричарду даже не нужно было оборачиваться, чтобы почувствовать затылком его растерянный взгляд. В один из таких моментов, Рид, никогда большим запасом терпения не отличавшийся, всё же не сдержался, и в мгновение, когда Ричард проходил мимо, а подушечки его пальцев осторожно коснулись тыльной стороны ладони священника, Гэвин одним резким движением сжал его тонкое запястье, притянул ближе и почти прорычал на ухо: — И долго ты так, блять, играться будешь? Ричард растерялся всего на секунду, а после стал снова спокоен и ироничен — наиболее выгодное состояние в подобной ситуации. Святой отец просто не мог выносить его таким, поэтому на провокации поддавался быстро и легко. — Играться? О чём вы говорите, падре? — голос Ричарда был полон искреннего изумления, за которым даже люди с очень плохим слухом услышали бы откровенную иронию. Гэвин лишь крепче сжал чужое запястье, оглядываясь, чтобы убедиться — никого кроме них на улице не было. — Ты прекрасно знаешь, о чём я говорю, ублюдок. Усмехнувшись, Ричард в один момент приблизился сильнее, высвобождая руку из захвата, и в свою очередь сжал пальцы Рида в своей ладони, всего лишь на пару секунд. Почти касаясь губами тонкой кожи чужого уха, он прошептал, медленно и отчетливо чеканя каждое слово: — Не имею ни малейшего понятия. Наградив священника ещё одним жадным взглядом и еле заметной усмешкой, Ричард отправился своей дорогой, пытаясь сохранить в памяти тепло чужой руки, отпечатком легшее на его запястье и следом застывшее в ладони. Он не знал, когда ещё сможет коснуться Рида, поэтому воспоминания даже о подобных незначительных прикосновениях откладывал отдельно и бережно хранил. Это был первый их разговор со времен «беседы» в подворотне. Ричард не мог сказать, насколько повысилась за это время вероятность его успеха в данном деле, но определенных результатов он, несомненно, достиг: святой отец заметил его неоднозначное поведение и более того — испытывал, мягко говоря, некоторое беспокойство. Гэвин ненавидел неопределенность, намеки, и прочую недосказанность — Ричард прекрасно знал, на чём стоило сыграть. Кассир в круглосуточном магазине, где Ричард каждый вечер вот уже почти неделю покупал неизменные две бутылки пива, уже начинал косо на него посматривать, выделяя из толпы остальных покупателей. Неудивительно. Одна и та же в точности покупка вот уже на протяжении шести дней, всегда в одно и то же время, вплоть до минуты. Это была та машинная черта, от которой Ричарду было сложно избавиться. Вероятно, будь он человеком, то был бы перфекционистом до мозга костей. Интересно, это тоже было вложено в его программу? О подобном он размышлял, пересекая улицу, оставляя за спиной светящуюся заправку и выглядывая за деревьями дом пастыря, уже дожидавшийся его привычного ночного визита. Ричард без труда оказался на заднем дворе — святой отец не посчитал необходимым огораживать собственную территорию — соседи были далеко, а раз уж он священник, то всем своим видом должен показать, насколько открыт людям. Когда отец Рид говорил подобное, Ричарду было очень сложно не засмеяться. Уж кого-кого, а Гэвина Рида назвать открытым для людей при всем возможном усилии язык не поворачивался. Обойдя дом, Ричард поднялся на крыльцо и опустился на верхние ступени, опершись на согнутую в колене ногу. Он достал из бумажного пакета бутылку пива, открыл её легким движением и сделал глоток. На иссиня-черном небе еще виднелась светло-голубая полоса, шлейфом тянущаяся за закатным солнцем, что уже давным-давно уступило своё место электрическим фонарям и неоновым вывескам. Ричард, хоть и осознавал, что в больших городах, вроде Детройта, ему удобнее, не мог не отметить, насколько спокойным и… он задумался, пытаясь подобрать нужное слово, которое путалось в загруженном лексиконе с миллионами других. Спокойным и … и душевным. Да, именно так. Он вполне мог понять, почему многие люди, уставшие от городской суеты, выбирают подобные места. Ему же подобная усталость была неведома. Он сидел на заднем крыльце, всматривался в темнеющее небо и невольно прислушивался к тихим звукам, доносившимся из дома и доказывающим, что Гэвин здесь. Это было странно, необычно и непривычно, особенно для Ричарда, но тут, в непосредственной близости от Рида, уже ему было спокойно. Вероятно, именно такое спокойствие испытывают люди, переехавшие из больших мегаполисов в провинциальные города. Так, словно ты, наконец, оказался на своём месте, нашел его среди сотен тысяч других, разглядел в бесконечной мирской суете, словно… — И долго ты тут еще сидеть собираешься? — раздавшийся откуда-то сверху голос вырвал Ричарда из размышлений, что утягивали подобно зыбучим пескам. Он сделал еще глоток, не торопясь повернуть голову к Риду, пусть и очень этого хотел. — Пока пиво не допью, — бросил он равнодушно, так, будто присутствие святого отца его совершенно не волновало. — Это проникновение на частную территорию, между прочим, — зашелестела ряса, и Ричард понял, что Рид сложил руки на груди, а скрипнувший наличник рассказал, что пастырь прислонился плечом к косяку входной двери. — Так вызывайте полицию. Пусть меня арестуют. Разумеется, никакой полиции Гэвин вызывать бы не стал. Нет, он не для этого вышел, наконец, из дома, не для этого заговорил с ним, и Ричарду это было прекрасно известно. Рид недовольно хмыкнул, приблизился и взял оставшуюся бутылку пива. Отходить он не стал, а только прислонился к одной из деревянных балок, на которых держался небольшой козырек, прикрывающий заднее крыльцо от дождя. Открыв пиво, Гэвин сделал несколько больших глотков. — Какого хера ты приходишь сюда каждый вечер? — он подал голос после некоторого молчания. Ричард пожал плечами, не отрывая взгляда от почерневшего неба. — Здесь тихо. Мне тут нравится. — А если серьезно? — А если серьезно, то вы и сами прекрасно знаете, почему я прихожу сюда каждый вечер, — ответил Ричард и, как бы ни хотел, но головы к святому отцу не повернул. Он прекрасно знал, что Гэвин сейчас рассматривает его, а во взгляде наверняка таится нерешительность и противоречие. Возможно, не найдя ответа в собственных мыслях, Рид хотел найти ответ в нём? — Хочешь сказать, что я от тебя так легко не отделаюсь? — задумчиво протянул пастырь, вновь прикладываясь к горлышку бутылки. На этот вопрос Ричард лишь сдержанно кивнул, а в ответ услышал вздох — то ли усталый, то ли полный облегчения — ему сложно было это понять. — А вокруг церкви ты еще долго собираешься круги наворачивать? Не знаю, видят ли тебя другие прихожане, но по мне так это выглядит стремно, — Гэвин коротко и сухо рассмеялся, а после поставил бутылку на пол и достал пачку сигарет. Чиркнула пару раз зажигалка, Рид затянулся и выпустил в окружившую их ночь горький темно-серый дым. — Не думаю, что вы бы хотели меня там видеть. — Господь хочет видеть в своём доме каждого, — пространно ответил святой отец. В этот раз Ричард все же не смог пересилить себя и повернул голову к пастырю. Выбившаяся на лоб прядочка чуть качнулась, а серые глаза своим пристальным взглядом прожгли священника насквозь. — Не вы ли сами говорили, что церкви переоценены? Что дом божий — это полная херня, а обратиться к Нему я могу и отсюда, если мне захочется. — Вот только не надо мне тут богословских споров устраивать, не на Вселенском, блять, соборе, — фыркнул Рид, делая новую затяжку, но упорно отводя взгляд от Ричарда. — Если бы ты всегда меня так хорошо слушал, Ричи, то услышал бы, что я не горю желанием тебя видеть. Но нет, ты упорно мелькаешь каждый день возле церкви, а каждый вечер и вовсе сидишь на пороге моего дома. Я скоро в суд подам, чтобы тебе запретили ко мне приближаться. — Нет, не подадите, — равнодушно заметил Ричард и довольно улыбнулся. — Откуда такая уверенность, мальчик? — Рид всё-таки ответил на прямой взгляд, чуть прищурился и более его не отрывал, несмотря на едкий сигаретный дым. Ричард вздохнул. По-человечески устало. — У вас было пять дней на то, чтобы вызвать полицию и прогнать меня отсюда. Но вы этого не сделали. Как тогда, на исповеди, помните? — Ричард заметил, как новый вдох застрял где-то в горле пастыря. — Вы могли меня выгнать, но не сделали этого. И вы думаете, после всего этого я поверю, что вы подадите в суд? Гэвин молчал, лишь крепче сжимая в пальцах медленно тлеющую сигарету. Когда Ричард поднялся на ноги и подошел ближе, он даже не дернулся, не отступил, всем своим видом пытаясь демонстрировать полное пренебрежение. Вот только неуверенный, бегающий по лицу Ричарда взгляд выдавал его с головой. — Вы не хотите меня прогонять, не хотите, чтобы я пропадал из вашей жизни, — с каждым новым шагом Ричард оказывался всё ближе, всё же заставляя Гэвина невольно отступать. — Может быть, вы даже хотите, чтобы я был рядом. При этом строите из себя недотрогу, угрожаете мне судом, полицией, но за всё это время даже просто не сказали мне проваливать отсюда. А ведь и это вы могли. Давайте, наконец, говорить начистоту, отец Рид, в прошлый раз у нас это неплохо получилось, — Гэвин продолжал пятиться, пока не уперся в перила, окружавшие заднее крыльцо. Он сжал их пальцами, и еле заметно оскалился, не отрывая взгляда от светло-серых пронзительных глаз. Святой отец, разумеется, и в этот раз мог оттолкнуть незваного гостя и уйти в дом, но… — Сбегать от меня вы можете сколько вам захочется, но, знаете, это больше похоже на флирт, чем на настоящее желание избавиться. Поэтому, падре, — Ричард с усмешкой позволил себе коснуться чужого колючего подбородка нежными подушечками пальцев, — может, хватит играться? Всё происходящее заставляет меня задать вам тот же вопрос, что вы когда-то задали мне… — он придвинулся еще сильнее и чуть наклонился, прислоняясь щекой к чужой щеке. — Что, Гэвин… хочешь меня? Вместо ответа кожу Ричарда опалил тяжелый и долгий выдох, оказавшийся на самом деле красноречивее любых возможных слов. Мягкие пальцы позволили себе коснуться чужой груди, провести по цепочке висевшего на шее креста и замереть там, где под тканью черно-серой рясы неровно и быстро колотилось сердце. — Ну что, может, пригласишь меня в дом? — с довольной ухмылкой произнес Ричард, всё еще не отстраняясь от пастыря. Рид перевел дыхание и, приблизившись уже сам, прошептал: — Могу нахуй тебя пригласить, хочешь? Ричард отстранился и многозначительно посмотрел на святого отца, с намеком вскидывая бровь, чтобы всем своим видом показать, насколько неоднозначно звучало подобное предложение. Гэвин прокашлялся, смущенно отвел взгляд и выкинул прочь окурок, который всё еще сжимал в пальцах. Отступив, Ричард развернулся на каблуках, подхватил пустые бутылки и уже собирался спуститься с крыльца, когда до него донесся голос святого отца, хриплый, но решительный: — Ты давно не исповедовался. Ричард замер, без труда оставляя на лице бесстрастное выражение, прячущее все эмоции, сейчас отражающиеся разве что в его глазах, смотрящих в пустоту наступившей ночи. — Вот уже… около двух недель, верно? — несмотря на решительный тон, голос пастыря лишь немного подрагивал, выдавая сомнения, которые Рид до сих пор пытался преодолеть. — Верно. Гэвин демонстративно цокнул языком и недовольно покачал головой. — Две недели… у тебя было достаточно времени, чтобы успеть ограбить банк. Или убить кого-нибудь в припадке ревности. Или сделать что-то такое, о чем мне, наконец, будет интересно тебя слушать, — рассуждал пастырь, словно бы между прочим. Ричард усмехнулся. — Давайте ближе к делу, падре. — Приходи и исповедуйся в своих грехах, сын мой. Не думаю, что ты способен заслужить прощение, но почему бы не попробовать? — Гэвин нервно хмыкнул. — Завтра. Вечером. Через час после окончания вечерней мессы. Теперь уже Рид собирался покинуть крыльцо и вернуться домой, но был остановлен голосом Ричарда, тихим и вкрадчивым: — Почему это так напоминает приглашение на свидание? — в эти мгновения он с большим трудом сдерживал довольную усмешку. Он либо добился своего, либо на пути к тому, чтобы добиться, и уж теперь сворачивать ему точно не с руки. — Потому что ты гребаный извращенец и будешь вечно гореть в геенне огненной, а что? — насмешливо рыкнул пастырь. — Кажется, это лучшее наставление от святого отца, какое только может услышать христианин, — Ричард не сдержался и всё-таки рассмеялся, негромко, чуть слышно. Рид замер и прислушался к легкому, немного хриплому смеху. Этот звук его то ли настораживал, то ли завораживал, точно не сказать, но подобная реакция от Ричарда так или иначе укрыться не смогла. Гэвин ушёл, оставив его наедине с самим собой и небом, больше напоминающим чернила, разлившиеся между клубочками серого густого табачного дыма. Из-за облаков не было видно ни звёзд, ни луны, но для Ричарда этот вечер сиял ярче, чем мог, даже если бы в эту минуту сверкнула молния или взошло солнце.