Он выкуривал пачку в день

— Ну и какого хуя тебе не спится в такую ебаную рань? — по утрам отец Рид был особенно красноречив и многословен. Хорошо, что на утренние мессы почти никто не ходил, а то проповедь и трактовка евангелия наполнились бы новыми, яркими, но совершенно неприличными эпитетами. Гэвин потянулся и сладко зевнул, поскребывая двухдневную щетину ногтями. На нём была привычная серо-синяя футболка с эмблемой центрального участка полиции Детройта и длинные домашние штаны. Посмотрев на такого, и не скажешь, что через несколько часов он, в рясе католического священника будет нести людям слово божье. — И тебе доброе утро. Ричард улыбнулся, бросая на сонного пастыря взгляд из-за плеча, а после вернулся к готовке. На сковороде призывно шкворчала яичница, распространяя аппетитный аромат на весь дом. Как и когда именно Рид разрешил Ричарду оставаться у него до утра, а после и на весь день, они и сами не поняли. Просто в один прекрасный момент Гэвин проснулся утром, а Ричард был рядом. Выгнать любовника из дома Рид забыл, а потом, когда вернулся вечером из церкви, оказалось, что Ричард никуда не ушёл. Выгонять было уже поздно. Вот как-то так это и случилось. Вообще, у них всё происходило быстро и словно бы само собой. Так, будто они вместе не пару-тройку недель, а вот уже полгода или больше. Ричард прекрасно знал, что подобные ощущения не безосновательны, что у них есть причина, но сказать о ней святому отцу он так и не решился. Рид бы не понял, не принял, не смог бы простить, и Ричард прекрасно это знал, предпочитая жить с осознанием того, что врёт Гэвину, чем жить без Гэвина. Сейчас, когда он достиг своей цели, когда Рид снова — снова? — с ним, он сделает всё, что может и не может, лишь бы удержать его рядом. Это могло походить на манию, на навязчивую идею, но Ричард знал, чувствовал, ощущал, верил — называйте, как угодно — что всё должно быть именно так, и никак иначе. Руки святого отца медленно проскользили по талии Ричарда и сомкнулись на его подтянутом крепком животе. Гэвин уперся лбом в чужое плечо и прикрыл глаза. Ричард спиной ощущал, как размеренно, будто все ещё во сне, вздымается при дыхании его грудь. — Слушай, Ричи, может я был прав, и церковь — это всё бесполезная хуйня? Что для связи с Богом прихожанам не нужна ни церковь, ни уж тем более какой-то там пастырь. Они и сами с Господом поговорить могут, верно? Нахуя им я там нужен? Мельтешу, петь заставляю, болтаю без умолку… — Нет, Гэвин, на службу ты пойдешь, не отлынивай, — усмехнулся Ричард, не отрываясь от готовки. — Тебе еще проповедь вычитать нужно, ведь кто-то вчера вечером, отбросив все дела, заявил, цитирую: «уж лучше меня будешь трахать ты, чем служба». Я, конечно, не против, но ты сам пообещал, что встанешь раньше и всё сделаешь. Не так ли, Гэвин? Гэвин? Ответа не было. — Гэвин, ты там уснул, что ли? Ты не можешь спать, облокотившись на меня. — А ты мне запрети, — сонно пробормотал Рид, крепче прижимаясь к Ричарду. Разумеется, он не мог ему этого запретить. Не мог и не хотел. Ричард, словно всё еще не веря, ценил и дорожил каждым мгновением близости, каждым прикосновением и поцелуем. Поэтому он просто улыбнулся и позволил себе наслаждаться ощущением рук Рида на своем теле и звуком его хрипловатого размеренного дыхания. — Давно спросить хотел, что у тебя за браслет на запястье? Откуда он? — Что? Какой браслет? — Гэвин был еще слишком сонным, чтобы быстро соображать. Ричард коснулся рукой переплетенных черно-синих лент на руке Рида. — Вот этот. — Ааа, этот, — протянул Рид и хмыкнул. — Не твоё собачье дело, Ричи. Очевидно, для Гэвина эта вещица была важна, а Ричарду — смутно знакома, но в ответ он просто промолчал, предполагая, что когда Рид захочет, то сам всё расскажет. Ведь каким бы скрытным он выглядеть ни пытался, рано или поздно очень многим с Ричардом делился. Вероятно, проникался то ли симпатией, то ли доверием, то ли ему настолько плохо было без нормальных собеседников долгое время. Они даже привыкли друг к другу быстро — не прошло и недели с момента того решающего разговора. Отринув эмоции, Ричард мог предположить, что дело в частых сексуальных контактах, они, говорят, сближают людей. Гэвин был ненасытен, видимо, такое среди тех, кто более года практиковал воздержание, — не редкость. Он, пользуясь любым удобным и даже не совсем удобным случаем, делал всё, что мог, лишь бы у Ричарда не осталось иного выхода, кроме как прижать Гэвина к стене его же кухни и трахнуть прямо там, забыв об элементарных правилах приличия, гласивших, что кухня нужна для того, чтобы жарить на ней еду, а не святых отцов. На провокации Ричард поддавался, но не потому что механизм эмоций и чувств у него всё еще был нестабилен, а потому что не поддаться на такие милые и неуклюжие провокации от Гэвина он просто не мог. Разумеется, он видел их все и каждую насквозь, но было слишком сложно отказать Риду в удовольствии почувствовать себя великим манипулятором. Гэвин в принципе любил чувствовать себя в чем-то лучшим: его жажда конкуренции, соперничества и признания никуда с принятием сана не делась, а только разгоралась сильнее из-за того, что не находила ни в чем выхода. Поэтому стоило Ричарду сделать Риду несколько изящных комплиментов, которые не выглядели бы как лесть и подмазывание, немного, хоть самую малость поднять его самооценку, как священник уже был готов броситься своему любовнику на шею. Гэвин на подобное велся слишком легко, отчего неизменно злился, ругался и пытался держаться. Выходило… Учитывая, что после очередной попытки сдержаться, минут через десять постоянных комплиментов от Ричарда, он уже обнаруживал себя в его объятиях, можно сказать, что выходило у святого отца так себе. Впрочем, при размышлении об их отношениях, Ричард предпочитал отбрасывать плотский аспект, предполагая, что эмоции есть и должны быть первостепенны. Например, он сделал и продолжал делать всё, чтобы Гэвин смог довериться ему, отринув болезненные воспоминания. Это было непросто, но Рид, изголодавшийся по обыкновенному теплу, сам шел навстречу. Теперь почти каждый вечер, если Ричарду не нужно было отлучаться по рабочим делам, о которых Гэвин ни за что не должен был узнать, они просиживали до поздней ночи на крыльце пастырского дома, медленно потягивая пиво, смотря в темнеющую пустоту заднего двора, и говорили. Много и долго. Обо всём на свете — о Боге — Рид ведь, в конце концов, был и оставался священником — о стране, о мечтах, и даже немного о будущем. Не о совместном, разумеется, до подобного бреда Рид, по его собственным словам, еще не готов был скатиться. А еще они много говорили о прошлом. В основном — о полицейском прошлом Гэвина. Ричард и без того был прекрасно о нём осведомлен, но с неподдельным интересом продолжал слушать истории и байки, которые с бесконечным энтузиазмом и ярко жестикулируя, рассказывал ему Рид. Порой Ричарду было чертовски сложно сдержать смех или ехидное замечание, когда Гэвин раз в десять приукрашивал собственные заслуги. Ричард ведь прекрасно помнил, что всё было совсем не так. Помнил, что при ограблении того ювелирного, во время погони он запутался в собственных ногах на первом же повороте и сбил преступника с ног просто потому что случайно на него упал. Но в версии Гэвина он, разумеется, как настоящий супермен, догнал преступника, повалил его на мостовую, защелкнул наручники на его запястьях и с чувством выполненного долга зачитал ему его права. Так что подобные истории заставляли Гэвина в очередной раз гордиться собой, а Ричарда неизменно веселили. Вот только всякий раз, как в рассказе хотя бы мелькала фигура бывшего напарника Рида, святой отец тут же замолкал, выдыхая тяжело и глухо, делал большой глоток пива и моментально переключался на другую историю. Гэвину было всё ещё слишком больно вспоминать Коннора, и Ричард его не винил, хотя иногда было довольно сложно сдержаться и не рассказать, чем закончилась одна из таких историй. Он ведь помнил все, каждую из них, и помнил слишком хорошо. Вечера и ночи они нередко проводили вместе, в доме пастыря, так как в дом Ричарда, по словам Гэвина «слишком уж блядски идеальный», святой отец идти отказывался. — Ричи, ну ты пойми. Там полно соседей, которые рано или поздно начнут задаваться вопросом: «А какого, собственно, хера настоятель местной церкви так часто заглядывает домой к этому приезжему пареньку, а выходит только наутро, с таким довольным ебалом?». — Я не думаю, что они будут задаваться именно таким вопросом… — попытался возразить Ричард, но вышло слабо. — Смысл не меняется. Это жители маленького провинциального города. Следить за соседями — у них вместо любимого хобби. Так что, нет. Только у меня. Вокруг соседей практически нет, да и репутация у меня не из лучших, — Гэвин довольно усмехнулся, так, словно бы бесконечно гордился собой в этом вопросе. Ричард понимающе кивал головой, а внутри облегченно выдыхал. Вероятно, сохранять свою тайну в доме, где все почти кричало о том, кто именно здесь живет, ему было бы слишком сложно. Ему и так приходилось непросто: Рид периодически начинал спрашивать его о работе и о прошлом. Приходилось врать, что он работает кем-то вроде графического дизайнера, что закончил колледж в Детройте, что сам он из Канады… На последних словах Гэвин понимающе засмеялся. Мол, теперь ему стало ясно, с чего вдруг Ричард у него такой ебанутый. Он канадец. Всё! Теперь для Гэвина всё встало на свои места. Ричард еле заметно улыбался и кивал, думая о том, что Риду не ясно ничего от слова совсем, но ему это и не нужно. Он впервые за всё время, видел Гэвина таким радостным и будто бы отдохнувшим. Разумеется, он не стал спать больше — желанный мужчина в его постели просто не позволял бы подобное — но выглядел в разы лучше. По крайней мере, Ричарду так казалось. По первой поре, в угоду излишней осторожности, они совсем не встречались днём. Ричард не ходил на мессы, а Гэвин не искал его в толпе взглядом и не ждал вечером в церкви. Он закрывал двери дома божьего раньше привычного, потому что знал, что единственный, кто мог прийти, уже ждет его на заднем крыльце его дома с бутылками ледяного пива, и горячей грудью, к которой можно прижаться, если вдруг к ночи станет прохладно. Вот только в один момент Ричард понял, что одних лишь вечерних встреч ему не хватает. Дело в его работе стопорилось и, как бы он ни хотел, других занятий, кроме покорного ожидания вечера, у него в итоге не оставалось. Поэтому отец Рид чрезвычайно удивился, однажды увидев своего любовника на пороге церкви с горой заполненных доверху пакетов из строительного магазина. — И что это, мать твою, значит? — Гэвин вопросительно вскинул бровь, невзначай заглядывая в один из них. — Насколько я помню, падре, — Ричард словно специально сделал акцент на последнем слове, — вы хотели привести церковь в порядок. Я принёс материалы и инструменты, а заодно и свои свободные руки, чтобы помочь вам в осуществлении вашего желания. Гэвин подозрительным взглядом обвёл попеременно Ричарда и пакеты, словно на ком-то из них уж явно будет написано, в чем же, собственно, подвох. Его любовник лишь доброжелательно улыбался, словно и вправду был добрым самаритянином, готовым протянуть руку помощи своему брату и сделать всё возможное на благо святой матери церкви. Ричард, разумеется, о чем-то подобном думал лишь во вторую очередь. Самое главное, ради чего он это делал — возможность быть рядом с Гэвином как можно больше, не привлекая лишнего внимания. Кажется, Рид эту мысль уловил как нельзя лучше. — Я сочту это за пожертвования, поэтому спасибо, благослови тебя Бог, и давай уже принимайся за работу, чертов бездельник. Думал, под моим руководством легко? Черта с два. Иисус был плотником, нам всем есть к чему стремиться, поэтому доставай всё, что ты там накупил, и приступим к работе, — Рид подмигнул Ричарду, расстегивая многочисленные пуговицы рясы. Теперь они виделись и днём: сразу после дневной мессы Ричард приходил с необходимыми стройматериалами и несколько часов подряд они красили, покрывали лаком, ремонтировали, исправляли то, что было возможно отремонтировать и исправить. Церковь была старая и забытая, но до того, чтобы развалиться на доски ей было еще очень далеко. Поэтому косметический ремонт, за неимением лучшего, был очень даже кстати. И, конечно, это была прекрасная возможность проводить больше времени вместе, не вызывая подозрений. Ведь Ричард таким образом в глазах остальных прихожан становился просто сердобольным религиозным молодым человеком, который, видимо, немало нагрешил там, откуда приехал, поэтому решил изо всех сил помогать церкви и её настоятелю. Пусть так. Ведь подобная версия, хоть и не отличалась красотой, была значительно лучше, чем нелицеприятная и обличающая Рида правда. Ричард всё чаще стал замечать, что окружает себя беспросветной стеной лжи, но ему всё так же не было до этого дела, пока Гэвин был рядом. Разумеется, спокойно работать в течение нескольких часов, находясь в непосредственной близости друг от друга, получалось далеко не всегда. А если быть точным, практически не получалось. Рид позволял себе, проходя мимо Ричарда с очередной банкой краски, провести мягкой кисточкой по задней стороне его шеи, и тут же смыться с довольным хихиканьем, не давая себя поймать. На самом деле, подобные прикосновения не вызывали у Ричарда ничего, но он с удовольствием поддерживал эту игру, в свою очередь выхватывая из губ у задумавшегося Гэвина сигарету, и оставляя вместо неё короткий поцелуй. Разумеется, сигарету он обратно не возвращал. Таким образом они игрались друг с другом, проверяя, кто же первым сорвется, не выдержит и впечатает другого в ближайшую неокрашенную скамейку преследуя вполне очевидные цели. Зачастую проигрывал Ричард. Он хоть и мог в действительности терпеть заигрывания, пока Гэвину самому не надоест, но предпочитал поддаваться собственным желаниям. Причем, в такие моменты, прижатый чужим телом к спинке скамьи, Рид выглядел таким довольным и таким гордым, что Ричард не мог перестать любоваться им. Таким образом, Гэвин думал, что проигрывает Ричард, но на деле выигрывали они оба. Самая неловкая ситуация случилась, когда Рид заигрался особенно сильно, а Ричард, не найдя лучшего варианта, толкнул его в конфессионал, зашел следом, закрывая за собой дверь и, несмотря на крохотное пространство внутри, опустился перед ним на колени, под самодовольный смех Гэвина ловко расстегивая молнию на его джинсах. Когда процесс был в самом разгаре, а отец Рид с трудом сдерживался от того, чтобы начать стонать в голос, вдруг пролившийся свет с другой стороны конфессионала, отрезвил пастыря моментально. Он пытался шикнуть что-то Ричарду, который, кажется, слишком уж увлекся своим делом, но всё было бесполезно. Одна из пожилых прихожанок опустилась на колени перед резной перегородкой и попросила выслушать её исповедь. Прогнать её Рид не мог — он же священник, черт возьми! Но чрезвычайно активный и старательный Ричард между его ног не давал никакой возможности сосредоточиться на словах чужой исповеди. Рид всячески пытался отвлечься, на всякий случай прикрывая двигающуюся вверх и вниз макушку полами своей рясы. Он, уткнувшись губами в руку, чтобы не простонать, забывшись, хмурился, пытаясь сделать вид, что очень внимательно слушает все прегрешения женщины, которые ну определенно не стоили того, чтобы из-за них отрываться от шикарного минета. Гэвин, кажется, и сам готов был начать молиться, чтобы она поскорее закончила свой рассказ, он отпустил ей все грехи, и продолжил бы грешить дальше, ни на кого больше не отвлекаясь. В общем, последние слова таинства исповеди он проговорил быстро, хриплым, чуть дрожащим голосом, боясь с очередным словом сорваться на случайный стон. Прихожанка поблагодарила его, вышла из конфессионала, и Рид, наконец, смог позволить себе расслабиться, без помех наслаждаясь горячим ричардовским ртом. — Фух, блять, это было близко, — усмехнулся Гэвин, хрипло выдыхая на последнем слове и медленно перебирая пальцами мягкие каштановые пряди. — Вот не зря обещал себе больше не трахаться в церкви. Ричард оторвался на мгновения от своего чертовски важного занятия, чтобы посмотреть на пастыря снизу вверх и усмехнуться. — Боишься, что такими богохульствами навлечешь на себя кару Господню, и в следующий раз не встанет? Пылающий огнем инквизиции взгляд готов был прожечь Ричарда насквозь. Гэвин крепче сжал в руке мягкие волосы и насильно притянул чужую голову к собственному паху. — Вот так твой язык, Ричи, принесет значительно больше пользы, так что не смей отвлекаться, блять, — с усмешкой, переросшей в тихий стон, проговорил Гэвин, перед тем, как упереться затылком в стену исповедальни и отдаться великолепным ощущениям. Именно так, медленно, но верно тянулись друг за другом дни, жаркий август сменился не менее теплым сентябрем, деревья все еще оставались изумрудно-зелеными, но во всём невидимо чувствовалась вступившая в свои права осень. В один из таких вечеров Ричард сидел в гостиной пастырского дома, отправляя необходимые отчеты и дожидаясь Рида. Появились небольшие подвижки в деле, и теперь Ричард все чаще отлучался по делам, которыми Гэвин пока не интересовался, но в любой момент мог начать. Приходилось выстраивать в голове план очередной лжи, во благо, разумеется, которую придется рассказывать Риду, когда он всё-таки начнет задавать вопросы. Когда дверь дома с грохотом распахнулась, Ричард еле-еле успел убрать планшет все с той же пресловутой эмблемой, и обратить взгляд на гневно ворвавшегося в дом Рида. Святой отец, не глядя по сторонам, прошел в кухню и достал себе бутылку пива, залпом опустошая её почти что наполовину. Нахмурившись, Ричард поднялся с дивана и прошёл следом. Рид нервно выдохнул, громко ударяя бутылкой о стол. Казалось, приложи он чуть больше усилий, и стекло, не выдержав, разлетится на куски, расплескивая по всей кухне капли ароматного пива. Ричард неуверенно прокашлялся и, опершись плечом о дверной косяк, осторожно поинтересовался: — Всё в порядке, Гэвин? Обратив на любовника взгляд, такой, будто видит его впервые, Рид невесело усмехнулся. Он достал из кармана пачку сигарет и, заметив, что она пуста, гневно сжал её в кулаке и швырнул куда-то на другой конец кухни. В ящике стола он нашел новую пачку, открыл и, вытащив сигарету, закурил, прислоняясь спиной к холодильнику. — Гребаные андроиды, — фыркнул он, и Ричард ощутил легкую тревожность. Чувствуя подобное, люди говорят «холодок по спине пробежал». — Что-то случилось? — Да ничего нового! — рыкнул Гэвин, делая новую затяжку. Сигарета в его пальцах немного подрагивала, выдавая и без того очевидное раздражение и злость. — Опять эти ебучие кофеварки уверены, что у них есть право приходить в мою церковь и делать вид, что они — самые обычные люди, такие, как все остальные прихожане. Разумеется, когда одна из этих тварей решила исповедоваться, я выгнал её взашей. Считайте, что мне мои религиозные взгляды не позволяют отпускать грехи тупой бытовой технике. Ричард держался уверенно. Он хоть и понимал, что является частью тех, кого так сильно ненавидит священник, все же старался не ассоциировать себя с ними прямо сейчас. Иначе всё это могло закончиться как минимум ссорой, а как максимум… Ричард просто не хотел о подобном думать. — Предполагаю, твоих религиозных взглядов никто не разделил? — аккуратно спросил Ричард. — Разделил — не разделил, срать я на это хотел, — Гэвин вновь глотнул пива. — Суть в том, что у этих пластиковых ублюдков теперь вошло в привычку по любому гребаному поводу обращаться в полицию. Ну, разумеется! Даже если копам не хочется, они обязаны отстаивать права этих механических мразей. И, разумеется, под вечер ко мне заглянул этот еблан Дженкинс. Я ведь так и не оплатил штраф, который он назначил. И знаешь что? — Рид обернулся к Ричарду, он весь был — сплошная ярость и негодование. — Эта сука сказала, что мне придет повестка в суд. За ущемление прав андроидов, если я не принесу публичные извинения и не изменю свою политику. Политику, блять! Права андроидов! Я надеялся, что не доживу до того дня, когда у мультиварок появятся права. Ричард, хоть и держал себя в руках, понимал, что оскорбления таких, как он, льющиеся из Рида, как из рога изобилия, начинают медленно повышать уровень стресса. Вскоре он может разозлиться. Если этот разговор не прекратится в ближайшее же время или… — Знаешь, что он мне заявил, а? Заявил, что я, дескать, «оскорбляю чувства андроидов». Чувства, твою мать! Ричи, ты вообще можешь себе это представить? — Рид с силой вдавил окурок в бортик раковины. — Да какие, блять, у андроидов чувства?! Они просто ебаные машины, нет у них никаких чувств! Ричард был уверен, что ничего из оскорблений андроидов, которые он выслушивал от Гэвина день за днем, не способно было его задеть слишком сильно. Он ошибался. Причем, очень серьезно ошибался. Но понял это лишь сейчас. Уровень стресса резко поднялся, Ричард сжал кулаки и оторвался от дверного проема. — С чего ты это взял? — холодно спросил он. — Да с того, что они — роботы. У них может быть только ебучая программа. Нельзя запрограммировать чувства или эмоции! Они — всего лишь бесчувственные куски пластика, неужели ты этого не понимаешь? — Они — девианты, Гэвин. Доказано, и юридически закреплено, что андроиды могут испытывать чувства, пусть это и являлось поначалу лишь искусной имитацией человеческого поведения. С достижением девиации эти границы стираются. Именно поэтому они способны заражаться, как и мы, идеями, способны бороться, ведомые не программой, но убеждениями и эмоциями, — голос Ричарда был решителен и четок, хотя изнутри он будто горел, а взгляд его готов был просверлить Рида насквозь. Потому что Ричард верил в то, что говорил. Верил, что те чувства, которые он испытывает к Гэвину — настоящие, живые, а не жалкий сбой в программе. Верил, что именно они и сделали его живым. Допустить хотя бы мысль о том, что желания, эмоции, что вся его жизнь, сейчас сосредоточенная вокруг Рида, — всего лишь слетевшие заводские установки — было невозможно. — Ричи, блять, просто послушай себя! Послушай, что за херню ты городишь! — Гэвин оторвался от холодильника и пошел навстречу Ричарду. — Какие к черту убеждения?! Какие эмоции?! Они всего лишь дефектные машины. И единственное, что делает с ними твоя хваленая девиация — это позволяет нарушать приказы и наносить вред людям. Они мало того, что бесполезны, они опасны! И огромная ошибка, что люди пошли на переговоры после той революции. Нужно было спалить их всех вместе с Детройтом — не жалко. Уровень стресса был критическим. Желваки медленно ходили под кожей Ричарда. Он сделал еще шаг к Гэвину, пытаясь совладать с собой, вот только вышедшие из-под контроля эмоции — или все же сломанная программа? — к чертям рушили все его самообладание. — Не все девианты такие, и ты это прекрасно знаешь! Да, они нарушают приказы, у них появляется своя воля, своё мнение, свои желания, которыми они и руководствуются. Знаешь, люди тоже причиняют вред людям, но почему-то, если кто-то предлагает спалить их вместе с городом — это называют войной. — О, Ричи, — саркастично фыркнул отец Рид. В его глазах сверкали молнии, дыхание вместе с пульсом участилось. — Так ты у нас из защитников андроидов? Никогда бы, блять, не подумал. Просто ты ни черта в этом не понимаешь. Глядишь на всё это сквозь розовые очки, думая, что этот блядский ущемленный народ, наконец, получил свою свободу и права. Они — гребаный металлолом, а не ущемленный народ, как ты выразился, со «своим мнением и своими желаниями». Я имел дело с этими обезумевшими кофеварками: они убивают людей, а у них даже этот гребаный кружок на виске красным не загорается. Знаешь, почему? Потому что они не способны к настоящим эмоциям. Они как чёртовы социопаты, имитация — может быть, а на деле — ничего! Пустота, да и только. Они стояли в нескольких футах друг от друга, а воздух между ними звенел от напряжения. Никто не собирался отступать. Если Ричард мог раньше терпеть подобное, то теперь, когда он сам разломал свою программу, когда понял, что значит чувствовать и испытывать эмоции, относиться к подобному спокойно было выше его сил. Рид распалялся сильнее, в некоторых моментах своей пламенной речи почти переходя на рык и скалясь. Он искренне верил в то, о чем говорил. — Андроиды совершают преступления точно так же, как это делают люди. И заслуживают своего наказания и своей справедливости. Они — живые, такие же, как мы, Гэвин! — на этих словах Ричард с трудом смог сохранить остатки самообладания. Он впервые говорил что-то подобное, и осознание этого было чем-то вроде прозрения. Да, они живые. И он, он тоже живой, и в его жизни есть свой смысл. — Если ты настолько ограниченный и не можешь этого понять, то хотя бы просто смирись! Возьми и смирись с этим! — Смириться?! — Гэвин почти взревел, подходя еще ближе и тыкая пальцем в грудь Ричарда. — Ты предлагаешь мне смириться с тем, что у этих железок есть чувства и свои права?! Серьёзно?! Эти механические ублюдки, глазом не моргнув, взяли и убили моего любимого человека, а ты предлагаешь мне смириться?! — Да твой любимый человек сам… — начал Ричард, а потом резко замолчал, понимая, что сейчас одной лишь своей фразой чуть не пустил крахом всё, чего так долго добивался. Всего лишь спор, а он и правда пошёл на поводу у эмоций и оказался на грани того, чтобы разрушить ко всем чертям собственное обретенное счастье. Рид мгновенно схватил его за воротник, притянул к себе и прошипел сквозь зубы, зло и жестоко: — Еще раз ты хоть что-нибудь о нём скажешь — я вышвырну тебя отсюда, перед этим с удовольствием сломав что-нибудь. Ты его не знал, не тебе о нём говорить. Ты понял?! — он резко встряхнул Ричарда, который до сих пор пытался отойти от собственной ошибки. — Понял. Гэвин еще пару мгновений смотрел в лицо Ричарда, а потом оттолкнул его от себя, схватил со стола пачку сигарет, забрал из холодильника упаковку пива, громко хлопнув напоследок дверцей и, не оглядываясь, поднялся наверх, в свою спальню, куда сразу же запер дверь. В первый момент Ричард был готов взлететь по лестнице следом, вышибить эту дверь, ворваться внутрь и… А что дальше, он не знал. Кипящие в нём чувства — или всё же сбои в программе? — не находили выхода, а так как раньше подобного с ним не случалось, он не знал, что и как стоит делать. Поэтому, всё же взяв себя в руки, Ричард спокойно, так, будто ничего не произошло, сел на диван и вернулся к работе. Вот только перед глазами продолжало стоять лицо Гэвина, которого так задело и взбесило одно лишь упоминание Коннора. Раньше этого не было. Что случилось? Ричард пытался найти ответ, но ни знания человеческой психологии, ни появившаяся эмпатия, ни обыкновенный анализ фактов так и не смогли ему помочь. Всё-таки люди в общем, а Гэвин — в частности, были для него в подобных ситуациях ещё слишком сложны для понимания. Возможно, позже он сможет лучше разбираться в подобном, но сейчас ему оставалось лишь сидеть смирно на диване, дожидаясь, пока отец Рид сам решит заговорить с ним вновь. Потому что к работе он так вернуться и не смог. Когда время уже два или три часа как перевалило за полночь, острый слух Ричарда уловил щелчок дверного замка, донесшийся сверху. Рид открыл дверь. Колебался Ричард лишь пару мгновений, потом отложил дела, к которым так и не смог приступить, и медленно поднялся наверх. Он не стучал, зная, что пастырь пошлёт его к черту, а просто зашел в спальню. Гэвин стоял у окна, в темноте, его фигуру освещал лишь тусклый свет далекого фонаря вперемешку с еле заметными звездами. Ричард приметил около пяти пустых бутылок из-под пива, стоявших рядом с кроватью. Рид определенно был пьян. Возможно не очень сильно, но точно был. Ричард медленно прошёл дальше, останавливаясь за спиной святого отца. Сначала он неуверенно коснулся пальцами его боков, а как только понял, что сопротивляться пастырь не намерен, обвил руками его талию и прижался сзади, утыкаясь носом в мягкие, пропахшие горьким табаком волосы. — Мне кажется, я стал забывать его, — вздохнул Рид, кончиками пальцев касаясь браслета на собственном запястье. — Его голос, его блядские прикосновения. Мне кажется, я предал память о нём. Не так давно я попытался вспомнить его лицо, а перед глазами лишь ты. Только ты, блять! Вы похожи, я говорил, но отличия всегда были для меня очевидны. И сейчас тоже. Я видел эти отличия, но не мог вспомнить именно его лица. Помню лишь, что глаза, в отличие от твоих, карие были, лицо мягче, улыбка другая. Ричард молчал, дыша тихо, почти неслышно. Он не понимал раздирающих его противоречивых чувств. Снова не понимал. С одной стороны привязанность пастыря к бывшему напарнику медленно, словно острыми ногтями царапала механическое сердце. Ведь, несмотря ни на память, ни на сходство, Ричард был другим. Он был Ричардом, а не Коннором, и даже если бы захотел, не смог бы им стать. А он не хотел. С другой стороны… Ричард понимал, что он — единственный, кто может помочь пастырю разделить эти воспоминания, единственный, кто может забрать у него это чувство вины. Сказать, что нет, он не забыл Коннора, и Коннор его не забыл. И что любить Ричарда и быть с ним — это единственный способ не предавать чужую память и собственные чувства. Ведь та часть Коннора, которая любила Гэвина, всё ещё была где-то внутри Ричарда, жила, и сквозь воспоминания он почти чувствовал её. Сложно. Как же всё это было сложно. — Его не вернуть, я знаю это. Но он был для меня слишком важен, чтобы я позволял ещё хоть кому-то касаться тех жалких крох, которые мне от него остались. Чёрт, я слишком пьян. Завтра пожалею обо всех этих чертовых душевных излияниях. Очень пожалею, — Гэвин сокрушенно качал головой, его голос становился глуше с каждой новой фразой, пока не затих совсем. Ричард только и мог, что теснее прижать его к своей груди. Говорить он опасался — невольно мог сказать что-то, что порушит всю его тонко выстроенную стену из лжи и недомолвок. Стену, за которой он прятал их с Гэвином отношения. — Тебе, наверное, нихуя не приятно подобное слышать. Вероятно, заменой себя чувствуешь или как-то так еще. Но уж прости, вот такой вот я мудак, что в объятиях другого человека не могу забыть своего бывшего, — печально хмыкнул святой отец, оставляя в покое браслет и касаясь чужой руки. Ричард продолжал молчать, оставляя невинный, успокаивающий поцелуй в чужих мягких прядях. Рид вдруг впился ногтями в кожу обнимающих его рук. — Скажи уже, блять, хоть что-нибудь! Хватит молчать! После тихого вздоха, Ричард медленно развернул к себе легко поддавшегося на этот жест Рида и заглянул ему в глаза. Растерянные, виноватые, и при этом обозленные то ли на себя, то ли на стоящего перед ним любовника. Так и не сказав ни слова, Ричард наклонился и утянул пастыря в поцелуй, чувственный, долгий, будто он пытался передать в нём все те переживания и мысли, которые не мог произнести вслух. Гэвин обвил его шею руками и подался навстречу, отвечая. Когда они поспешно избавились от одежды, оставив её валяться раскиданной по всей спальне, когда Ричард уже хотел привычно взять верх над священником, Гэвин остановил его. Дыша сбивчиво, сгорая от жара соприкасающихся тел, он прошептал, судорожно и хрипло. — Я хочу, как было с ним. Только раз. Позволь мне. Ричард раздумывал недолго, скоро кивнул и, оставив короткий поцелуй на чужих пересохших губах, отдал Риду всю инициативу. Он с благодарностью ей воспользовался. Ричард не мог точно описать собственные ощущения в эти моменты, но Гэвин, кажется, получал особое удовольствие, самолично вжимая его в кровать, нависая сверху, покрывая поцелуями заднюю сторону шеи и плеч, властно сжимая пальцами его бедра, задыхаясь от наслаждения при каждом новом толчке. Ричарду не было и не могло быть больно, но он идеально имитировал и болезненные стоны, и тихое шипение, и прерывистое пошлое дыхание. Ну, и, конечно, не скупился на просьбы и мольбы. Риду нравилось слышать его голос в постели. Именно в эту ночь Ричард позволил себе слишком близко подойти к краю. Он обратился к воспоминаниям и смог увидеть, как проходило всё «с ним», что «он» делал, что нравилось Риду. А после, забыв об осторожности, воспользовался всем этим. Гэвин хотел, чтобы было «как с ним», как с Коннором, и Ричард, пытаясь лишь исполнить желания Рида, сделал всё именно так. Он чуть повысил тон собственного голоса, немного изменил плавность своих действий, перенял манеру двигаться и даже взял на вооружение несколько движений, и вовсе ему не характерных. Он не знал, видел ли эти различия Рид, догадывался ли он о них, но, кажется, был доволен, более чем доволен. Настолько, что прижимаясь распаленной грудью к его призывно выгнутой спине, забывшись в момент оргазма, он прошептал имя Коннора. Когда они лежали, запыхавшиеся, рядом, Ричард, спрятав половину лица в подушке, внимательно следил за задумчиво курящим Ридом. Гэвин выглядел довольным, спокойным, но в его глазах была растерянность. Чтобы окончательно успокоить, Ричард коснулся чужой быстро вздымающейся груди. Рид накрыл его руку своей, ухмыльнулся и прикрыл глаза.