Сгинь

      Никита с сочувствием смотрит на друга, который, уставившись в потолок, стонал от боли, опустив без сил руки. Лиза поглядывает тревожно то на одного, то на другого, и вот-вот какое-то слово вырвется из её рта. Но вырывается только разочарованный всхлип, и устало закачавшая головой девушка уходит на кухню. Если судить по звукам, она наливает себе одну рюмку за другой, желая рассеяться в этом желчном сгустке проблем и отключить голову хоть сейчас. Грудную клетку болезненно царапают осколки сожалений и невозможности поддержать близкого человека, поэтому так тянет-тянет книзу, и Лиза сгибается напополам, роняя на пол пузатый стеклянный стаканчик, который глухо стучит о светло-рыжий ламинат, не разбиваясь. Кашин, давно поднявшийся с дивана, озадаченно чешет затылок и мнётся, шумно и с горячей жалостью вздыхая. — Я домой, — хрипит Юлик, смотря на друзей сверху-вниз теперь безжизненно и равнодушно. Он медленно набирает воздуха в грудь, его губы дёргаются, и парень скрипучим шёпотом что-то бурчит, будто соскребывая голосом остатки своей собранности и уверенности. Но они подрагивают на тонкой ниточке, которая порвётся, едва на неё дыхнёшь, и, опасно пошатываясь, играючи переворачиваются. Онешко растерял всё, что так бережно, горделиво хранил с достоинством, подобающим истинному идеалу помутневшей головы. Он-то сам давно сбился с курса, шагнул в туман и потерялся там, молчаливо ожидая спасения.       Гридин, не веря его словам, отрицательно кивает головой. Курильщик не хочет надеяться на благоразумие Юлика или найти как-нибудь его мёртвое, холодное тело с пустыми, стеклянными глазами. Никита точно осознаёт, что отпустить Онешко сейчас, да ещё и одного, — толкнуть его в пропасть с бушующим внизу сине-чёрным морем с завязанными руками. Он там потонет, захлебнётся, умрёт так жалостливо, что его смерть будет оплакиваться всеми без исключения. Давящее, бьющее под дых чувство сострадания просто выворачивало наизнанку, и было до того горько всего лишь думать об этом, что Гридин, увязнув в своих мыслях, начинает беспокоиться из-за чересчур частого сердцебиения. — Я пойду с тобой, — неуверенно произносит Даня, вызывая испуг: раньше его голос не был таким сиплым и подрагивающим. — Блять, Юлик, я сейчас, подожди меня!       Парень резво забегает в комнату с серым диванчиком, раздаётся громкий стук где-то в её глубине, и прибежавший обратно Кашин с сухими губами, переодетый в более тёплое худи, старается отдышаться, хватаясь за дверцу шкафа в прихожей. Он щурится на одевающегося Юлика, впопыхах натягивая на ноги чёрные кроссовки свободной рукой. Доверчиво оборачивается на изумлённого Гридина, бессловесно прося позаботиться о Лизе, одаривая его заранее благодарным взглядом. Как только дверь квартиры закрывается, потерявший из вида третьекурсника Даня бежит вниз по лестнице, про себя умоляя Вселенную проследить за этим бездумным и самоотверженным дураком, который скрылся чуть раньше, загадочно ввалившись куда-то во тьму пространства под лестницей. Кашин радуется, когда видит его потухшие глаза напротив, а потом толкает подъездную дверь.       Холодный ветер щиплет щёки, уши закладывает, и рыжеволосый студент накидывает капюшон нетёплой куртки, пряча руки в карманы. Он смотрит на распахнутую парку Юлика, его неприкрытую шею, щедро осыпанную кусачими поцелуями Тушенцова, и кривит лицо. Как-никак Даня соглашался на увлекательное времяпрепровождение только с девушками. Но в некоторой степени он мог понять Онешко: Руслан — чертовски интересный персонаж. — Есть закурить? — спрашивает третьекурсник, подёргиваясь от озноба. — Нет. — Блять.       Юлик поднимает вверх голову, умоляюще прося небо, судьбу, сверхъестественные силы (да что угодно!) смягчиться и подарить хоть пару минут наслаждения, удовольствия, чертовски дорого обходящегося счастья. Парень понимает, что вроде бы уже их потратил: недавно он всецело был поглощён дружеской любовью. — Я тебя на такси посажу, провожу до дома и вернусь к ребятам.       Кашин набирает что-то в контактах, а потом, грустно шмыгнув носом, приставляет смартфон к уху и говорит с девушкой на другом конце линии. Юлик не слушает и не старается услышать, оттого он тяжело втягивает воздух, стуча зубами от волнения. Третьекурснику теперь даже жаль себя, но раньше такой непозволительной роскоши не было места в ежедневных раздумиях. — Ты проводишь меня до дома? — переспрашивает Онешко. — Да, провожу, — скованно отвечает Кашин, не до конца понимая, издевается Юлик или простодушно интересуется, как несчастный, беззащитный ребёнок с потерянным взглядом.       Даня аккуратно толкает его в плечо, пытаясь ободрить, но сам улыбается так лживо и неясно, что прекращает попытки вернуть другу прежнее весёлое состояние. Рыжий понимает, это бесконечная, ужасающая бездна с собственным свистящим ветром, и Онешко теперь там. Думает, что из-за Руслана, и, звучно чертыхаясь, злится, таращась куда-то вдаль горящими от ненависти глазами. Он не ненавидит Тушенцова, он ненавидит эту глупейшую ситуацию, своё бессилие и дрожащие от плача плечи ребят. Особенно Лизы и Юлика. Никита-то отмалчивается, сердито дёргая бровью, курит подолгу на балконе без куртки, пока на его щеках не появляется заметный румянец от холода, и молча раскаивается, одаривая всех тоскующим взглядом. Кашин жалеет, что сам бросил ежечасно затягиваться. — Я не против, — прерывает его мысли Онешко. — Ты ведь вызвал мне такси, я уже благодарен. — Это ерунда, братан. — Да. Наверное.       Даня чувствует, как слипаются глаза, как притягательно машет ручкой царство Морфея. Парень позёвывает, тянется. Во рту мелкие зудящие песчинки, ноги чуть-чуть подгибаются, спина тягуче ноет, будто там дыра огромных размеров, и неприятно сквозит под курткой. — Иди к ребятам… — Не-а! — Кашин сонно фыркает, лохматит рыжие волосы с секущимися кончиками, морщит нос. — О, смс-ка пришла — такси подъезжает.       Кутающийся в парку Юлик, слегка замёрзший, понимающе кивает головой и переставляет ноги. По его печальному, отрешённому взгляду можно сделать выводы о том, что Онешко совсем не хочет спать. Тело парня пронзает стальная игла и не даёт успокоиться, облегчённо вздохнуть, заставляя суетливо теребить ткань внутри кармана, перебирать шелестящие купюры, иногда оглядываться в поисках чего-то по сторонам. Третьекурсник по-странному сопит.       Когда Кашин видит две светящиеся жёлто-оранжевым фары, их дёргающиеся из-за неровных дорог лучи, прорезающие тьму, Юлик наконец задерживается внимательными глазами на белой машине с поцарапанной задней дверью. — Бля!       Онешко хватается за спину друга трясущимися руками и хрипит ему куда-то в плечо, с мольбой упрашивая помочь, смотрит потом рыжему в лицо пристально, бегая глазами вверх-вниз по испуганной физиономии, и срывается на рык, а потом и всхлип.       Смуглый водитель с густыми чёрными бровями недоверчиво наблюдает за парнями, сплёвывает на асфальт через открытое не тонированное окно и, показывая своё отвращение, цокает языком: — Ебаные пидоры…       Юлик только сильнее погружается в эту обхватывающую по-хозяйски тело тоску, плача так тихо и безутешно, что Даня подрагивающим голосом шепчет ему что-то не вселяющее надежду, ласково взъерошивая волосы. Больше он ничего не может дать.

***

      Онешко сидит на диване в не согретой батареями квартире, окутанный сигаретным дымом и колющим холодом, от которого бегут мурашки по коже, и что-то съеживается в животе. Он постепенно переводит взгляд из одного угла комнаты в другой, но ничего нового для себя не выносит. В глазах застыла тупая боль, и они теперь не горят так роскошно и ярко, навязывая веру в чудеса. Эти самые чудеса сейчас разбросаны битым стеклом по полу, с родительской заботой обнимающему окровавленные ступни парня с покалеченной душой. Но это он так, утрирует. Юлик ведёт плечами, разминает руки, лениво хрустит пальцами, опуская голову всё ниже и ниже. Он чего-то ждёт: сам не может сдвинуться с места и рвануть в родной город с авиабилетом в руках, впопыхах катя за собой поцарапанный чемодан на скрипящих колёсиках. Третьекурснику сейчас совершенно не до учёбы — она вроде бы и не задерживает его здесь, в дождливом Питере. Друзья? Поймут, примут, простят, может даже навестят или по видеозвонку посмеются над странной иронией судьбы странного кареглазого мальчика-солнышка, которого заволокла одна чёрная-чёрная туча.       Юлик торопливо поднимается с продавленного места и, мученически вздохнув, шагает в комнату с обшарпанным чёрным комодом, изрисованным бесцветными точечками пыли зеркалом и вечно двигающимся под ногами ковром. Парень недолго собирает вещи, попутно скидывая их в блеклую кучу на заправленной кровати, а потом, всхлипнув, вытирает покрасневшие глаза и сгребает всё в одну большую охапку, которая потом оказывается кое-как сложенной в чемодан, одиноко стоящий возле самого порога. Слишком легко одетый для хмурой, сырой погоды Онешко выходит на лестничную площадку, с грохотом закрывая дверь в надежде вернуться сюда как можно скорее. Он трепетно пытается сглотнуть ком в горле и приглаживает шершавую поверхность возле глазка, щиплющую холодом.       Спустя пару часов он уже в аэропорту, окружённый суетой, сморщенными, светящимися от радости лицами людей, бросающимися в глаза цветными чемоданами, сумками, огромными тележками для перевозки вещей. Юлик теряется, и паника на секунду охватывает его, отчего руки начинают мелко трястись. Позже он, уже более спокойный, но всё ещё грустный, садится на ярко-зелёное сидение в зале ожидания. Толпы снуют туда-сюда, о чём-то беспокойно крича, и Юлик невольно сравнивает их с букашками. Сам-то на кого похож?       Его глаза цепляются за удивительно знакомую фигуру. Третьекурсник просто обмирает от распирающего любопытства. — Не может быть, — говорит Юлик сам себе, прикрывая от удивления рот рукой. Потом он, протирая глаза, внимательнее всматривается в чёрную куртку, вылезающую из-под неё футболку с красной биркой возле бедра, и совсем теряет голову, когда узнаёт чёрные джинсы с дырами на коленях, украшенными вылезшими чёрными нитками. — Не может, блять.       Онешко прикладывает оледеневшие руки к горящим румянцем щекам, расслабленно трёт шею и прикрывает, наслаждаясь, глаза. «Он? Правда он? Как узнал?».       Юлик подрывается с места, забывая об оставленном чёрном нетяжёлом рюкзаке и чемодане, делает шаг в сторону таинственного силуэта, который мелькает среди незнакомых людей, так чётко выделяясь. Он совсем не может поверить увиденному, потому решает списать это всё на стрессовую ситуацию и выпитые таблетки, незначительно успокаивающие жужжащий рой мыслей. Но сам тянется правой рукой к парню в чёрной куртке, забывая об обиде и солёных слезах, добровольно даря пощаду за все проступки, причинившие так много боли бедному Юлику. — Руслан? — Онешко шепчет осторожно, побаиваясь привлечь его внимание, хотя сам желает этого всей пламенной, мечтательной душой. Голова гудит, а крики на фоне стихают и словно вообще исчезают. Прямо как в первый день их знакомства.       Третьекурсник опасливо шагает ближе, всё же недоверчиво косясь на неширокую спину. — Возьми себя в руки и поговори с ним.       Юлик вертит головой, желая согнать все эти надоедливые, дразнящие размышления об исходе такой встречи. Что будет дальше? Они помирятся, простят друг друга и сладко-сладко поцелуются? Опять поссорятся? Подерутся? Переспят? Что произойдёт?!       Собравший оставшиеся силы в кулак, побледневший от натуги Онешко решительно близко подходит к парню, которого насквозь просверлил изучающим взглядом. Он вспоминает, почему сейчас находится здесь, и с меньшим энтузиазмом вытаскивает левую руку из кармана парки, желая припереть Тушенцова к стене с мучительными расспросами. В нём просыпается какая-то злость, принуждающая помучить второкурсника, позволить ему испытать то же, что и Юлик. Но злость эта так и угасает, не найдя выражения. Не дающий волю слезам мимолётной радости Онешко улыбается привычно ярко и солнечно. Он уже готов простить Руслана за всё: сердцем овладевает странная подростковая влюблённость, сеющая ростки безосновательной радости, довольства жизнью и прочей ерунды, без которой весна не весна. — Ты? — Юлик поворачивает парня лицом к себе, готовясь обнять его с чувственной любовью, нежностью и чрезмерной юношеской пылкостью.       Третьекурсник мгновенно растворяется во вновь появившихся из ниоткуда звуках, скрипах, криках и чём-то там ещё, когда совершенно незнакомая пара голубых глаз устремляется на него. — Вы мне? — А нет, простите, обознался…       Да. Обознался. А ещё ошибся в Руслане, опять накормив себя тщетными надеждами, которым попросту не суждено сбыться. Глупый мальчик-солнышко.