Тень твоей улыбки

       Она не помнит ни того, что произошло, ни того, кем она являлась.        Вокруг нет ничего, нет мыслей, нет чувств, нет ничего. Возможно, это и есть смерть? Неужели завеса перед страшной тайной приподнялась, чтобы предоставить любопытному взору ничего? Это несправедливо. Или ей так, по крайней мере, кажется. Время здесь неизмеримо, и она не уверена, сколько проходит секунд, минут или часов, прежде чем до неё доходит осознание того, что она дышит. Вдох и выдох, вот так просто. Так значит, она не мертва? Мёртвые не дышат, потому что им это не нужно. Дыхание — прерогатива живых.        Тогда, может, просто не дышать?        Она пробует, и вторая мысль, к которой она приходит за всё время пребывания здесь — она также чувствует боль, которая так и подстрекает: «Вдохни!» И даже если сырой воздух пропитан смрадом, его глоток кажется спасением от страшной бездны, что поджидает где-то совсем рядом, напоминая о себе сквозящим чувством страха. Она открывает глаза, и тьма расступается.        Комната с высоким потолком, стены с облупленной краской, нет ни окон, ни дверей. Похоже на коридор. Под ногами грязный деревянный пол, на который не ступали годами, а в центре старый маленький телевизор, источающий белый шум. А ещё толстый слой пыли, покрывающий каждый миллиметр этого странного помещения.        Миранда подходит к телевизору. Он совсем старый, у таких даже нет пультов, каналы переключаются с помощью кнопок и рычажков на панели управления. Миранда нажимает несколько кнопок, белый шум, наконец, прекращается, сменяясь беззвучным черным экраном.        В очередной раз оглядев комнату на наличие выхода, она переводит взгляд на телевизор, когда на экране появляется человек, отчего сердце у неё замирает, а сама она едва ли не отпрыгивает от него. Однако, человек этот кажется ей знакомым, бледнолицый, с темными волосами. Он держит в руках листы белой бумаги, по-видимому, что-то выискивая среди строчек, когда раздаётся глубокий голос. Несомненно, говорит человек из телевизора, но звук раздаётся не только из динамиков, но и ото всех уголков комнаты, да так громко, что Миранда зажимает уши руками.        Слова заполняют пустой коридор, пробивают её дремлющий разум, Миранда в изумлении замирает, отнимая руки от ушей, и прислушивается к ним.        «Я изнемог; долгая пытка совсем измучила меня; и когда меня наконец развязали и усадили, я почувствовал, что теряю сознание».        Миранда с ужасом смотрит на экран, на этого человека, он до тряски в руках кажется ей знакомым.        «В эти мгновения томящего ужаса я все-таки видел и легкое, едва заметное колыханье черного штофа, которым была обита зала. Потом взгляд мой упал на семь длинных свечей на столе…»        Она с недоверием оглядывает коридор, в дальнем углу теперь появились стол и свечи.        «…Сначала они показались мне знаком милосердия, белыми стройными ангелами, которые меня спасут; но тотчас меня охватила смертная тоска, и меня всего пронизало дрожью, как будто я дотронулся до проводов гальванической батареи, ангелы стали пустыми призраками об огненных головах, и я понял, что они мне ничем не помогут. И тогда-то в мое сознанье, подобно нежной музыкальной фразе, прокралась мысль о том, как сладок должен быть покой могилы».        Слова впиваются в её нутро, заставляя содрогнуться всем телом. Ей не хватает фантазии разглядеть в свечах силуэты небесных существ, но в голове мелькает воспоминание о церковных свечах, что горели на помосте. Мысли возвращаются к церкви из её старой жизни, к той, что она покорно возвращалась каждое воскресенье, пока ещё была ребёнком. Помнится, в той церкви была статуя ангела из белого мрамора, непременно внушающая ей благоговейный страх. То был совсем не милосердный ангел, а скорее воинствующий, с двумя перекрещенными мечами прямо над его курчавой головой, и суровым взглядом, обращенным к людям. Натворив шалостей (как и любой другой ребёнок лет семи) за неделю, она непременно боялась, что в воскресенье ангел непременно обрушит на неё кару.        Страх вновь наполняет её как пустой сосуд. Ей, черт возьми, страшно, до дрожи, потому что она чувствует, её уже ждёт расплата, будто безжалостный ангел уже возвёл мечи над ней и готов в любую минуту казнить её. Таково было её искупление.        Голос превращается в монотонный шум. И она уже не может разобраться, где находится. Тьма вновь сгущается и ей кажется, что она теряет сознание, из глубины которого до неё доносится оглушающий крик:        «Миранда!..»        Кругом снова тьма. Небо беспросветно чёрное, не видно ни звёзд, ни луны. Да и небо ли это? Миранда в растерянности оглядывается по сторонам, но не может ничего разглядеть. И как она здесь оказалась? Тьма, несомненно, порождает страх и отчаяние. И нет ни намёка на то, что на этот раз она сулит что-то хорошее.        Миранда неуверенно делает пару шагов, затем ещё и ещё, пока впереди не появляется слабый свет, а за ним другой. Уличные фонари, выстроившиеся в ряд, загораются один за другим прямо у неё на глазах. Она тут же ускоряет шаг, боясь потерять его. Вскоре она оказывается в кругу света, прямо под одним из фонарей, он монотонно гудит, отчего закладывает уши. До следующего фонаря метров пятьдесят, позади ничего, только тьма. Она переходит от одного фонаря к другому, пока не замечает впереди под одним из них машину, к которой она, не раздумывая, направляется. Вскоре Миранда понимает, что это просто машина с горящими фарами, но она не видит поблизости людей.        Она подходит к передней левой двери, прислоняется вплотную к холодному стеклу, отражающее её озадаченное лицо, чтобы разглядеть хоть что-то. На пассажирском сидении спереди она видит маленькую испуганную девочку лет шести. Сквозь тело проходит волна страха, когда Миранда понимает, что это она сама в свои шесть лет. Она вспоминает ту самую злополучную ночь, которая, как ей казалось, давно растворилась в её сознании. Неужели теперь она должна пережить её снова? Шум отвлекает её от собственных мыслей, она отлынивает от стекла и замечает какое-то движение у багажника.        — Ей кранты, — знакомый голос издает приговор. — Надо вызывать медиков.        Миранда не может поверить тому, что слышит это вновь. Она на негнущихся ногах медленно подходит к багажнику, где отец и его водитель, возвышаясь над телом человека, сверлили друг друга взглядом. Миранда, вопреки всем законам оптики, не может разглядеть лица женщины, оно скрыто тьмой, но она видит, как содрогается тело той, слышит, как рваные вздохи вырываются из её груди. Она также подмечает тёмные пятна крови на пыльной земле.        — Нет, — отвечает отец ровным голосом, и Миранда поражается, как он остаётся таким спокойным, когда даже у водителя трясутся руки. — Мы сами отвезём её в больницу. Помоги мне.        Он берёт женщину под руки, когда та издаёт протяжный стон, от которого у Миранды внутри всё холодеет. Не в силах больше продолжать смотреть на этот ужас, она разворачивается и шаткой походкой отходит от машины. В мыслях воскресает картинка маленькой девочки на переднем сиденье. Той девочке было страшно, очень страшно, она-то уж точно знает. Миранда неуверенно оборачивается, чтобы ещё раз взглянуть на машину, но той больше нет, как и фонаря. Они растворились во тьме.        Снова видение. В этот раз тьма наконец расступается. Всё сливается в тусклый серый свет. Свет, который пробивается сквозь веки и глаза, прямо в мозг, заполняет каждую извилину, затопляя мысли, превращая их в неразборчивую серую гущу. Она не может сконцентрироваться, легче подчиниться серому свету, не двигаться, позволяя ему завладеть собственными мыслями, телом.        Водоворот мыслей не останавливается, и всё же ей удаётся зацепиться за одну из них — музыка. Где-то снаружи играет музыка. Нет, даже не музыка. Она её не слышит, она её чувствует. Больше смахивает на вибрацию, будто она держит руку прямо на динамике. Ритмичные басы передаются её телу, она чувствует, как тело дрожит. Не только из-за вибрации, ей холодно, она продрогла. Понемногу начинает складываться смутная картинка: серый свет, музыка, холод… Веки разлепляются — свет приобретает формы гостиной, которая удивительно смахивает на гостиную Брэнди, её подруги с колледжа. Прошлым летом она и ещё пару ребят с курса гостили у неё дома во Флориде. Они не спали всю ночь, встречали рассветы…        Всё тело окутано болезненной тяжестью. Миранда делает глубокий вдох, возможно первый, потому что до этого, кажется, она совсем не дышала, но такое ведь невозможно, верно? Тело, подобно старому механизму, неохотно подчиняется, и Миранда, слегка подтянувшись, наконец, поднимается с дивана, на котором всё это время лежала. Она внимательно окидывает взглядом комнату: тусклый серый свет из огромного окна вырисовывает знакомый интерьер. Всё, как и год назад — на стенах непонятные сюрреалистичные картины в простых контрастирующих с полотном белых рамах, крашеные серые стены, двухместные плюшевые диванчики, расположившиеся в виде буквы П, журнальный столик на ковре со старомодным узором и куча мусора: коробки от пиццы, банки, фантики, измятые шоколадные батончики.        Миранда из-за нахлынувшей усталости садится на прежнее место, тянется к журнальному столику и хватает полупустую банку колы. Чувство брезгливости спит мёртвым сном, она делает глоток, но почти ничего не чувствует, словно пьёт слегка теплую воду или глотает собственную слюну. Это странно. И эта музыка, сколько бы она здесь не пробыла, кажется, будто композиция так и не сменилась — всё те же ритмичные басы, пробегающие по всему телу.        Холодно. Миранда ставит банку на столик и обнимает себя за плечи. Прикрывает глаза, но сон больше не идёт. Несмотря на усталость, мысли, однако, не смешиваются, лишь лёгкое чувство раздражения и тревоги начинает зарождаться где-то в желудке. Глубокий вдох.        — Миранда! — приторно слащавым тоном окликает её кто-то со спины. Миранда поворачивает голову — это Бренди, её подруга с колледжа. Как она вошла так тихо? На Бренди черный топ, оголяющий бледную кожу её плеч, копна светлых кудрявых волос спереди усмирена ободком, а в ушах привычные платиновые кольца. Всё, как и прежде, только почему-то она кажется не менее раздраженной, чем сама Миранда. Её красные ногти напряженно впиваются в стакан, глаза подозрительно сверкают. Не к добру всё это. Миранде кажется, что она что-то натворила: неужели испортила одну из картин её отца или ещё что похуже?        Брэнди подходит к Миранде, и та рефлекторно встаёт: их взгляды встречаются и Миранда невольно отшатывается — во взгляде Брэнди сквозит уже не раздражение, а настоящая тихая ярость.        — Миранда! — снова повторяет она. Миранда удивленно таращится на подругу, но язык не поворачивается что-либо сказать. — Что ты здесь делаешь?        Музыка становится всё громче, Миранда рефлекторно хватается за уши — ощущение, что басы бьют прямо по барабанной перепонке, угрожая её разрывом. Брэнди не реагирует вообще, будто музыка есть только в голове Миранды.        — Что? — едва различимо шепчет Миранда.        — Я спрашиваю, что ты здесь делаешь? — в голосе Брэнди проскальзывают истеричные нотки, и Миранда не может припомнить, чтобы она когда-нибудь к ней обращалась в подобном тоне.        — Я не знаю, — совершенно честно отвечает Миранда, и музыка вдруг притихает.        — Ты мертва! — голос Брэнди срывается на крик. — И ты не должна быть здесь. Мертвым здесь не место!        — Что? Что ты несёшь?        — Ты мертва, тебя убили. Пу-ля, — она изображает свободной рукой пистолет, стреляя им в грудь Миранды, та, к собственному удивлению, чувствует резкую боль. Брэнди подходит всё ближе, сокращая расстояние между ними до сантиметров. В голове Миранды крутится лишь один вопрос, почему её глаза, горящие адским огнём, не голубые, они ведь были голубыми, ведь так? Не устояв подобному напору, Миранда падает обратно на диван.        — Я сказала, убирайся!        Последний крик сотрясает всю гостиную, в этот же момент знакомая мелодия с новой силой начинает бить по перепонкам. Взгляд падает на ткань собственной футболки: прямо там, куда целилась Брэнди, начинает проявляться пятно тёмной крови. Миранда зажмуривает глаза, и последнее, что она видит, как Брэнди выплескивает содержимое своего стакана прямо ей в лицо. А затем она погружается в темноту и холод. Всего лишь на мгновение, потому что когда в следующий раз Миранда открывает глаза, она оказывается в больничной палате. Она не сразу осознаёт, что кричит, а боль всё сильнее пронзает грудную клетку, будто тысячи иголок застряли где-то в лёгких. Крик переходит в тихий плач, но даже осторожные всхлипы причиняют ей боль.        Больше нет никакой музыки, есть только частые попискивания аппаратуры возле её кровати. К тому же её собственное сердце бьётся так, будто она только что пробежала кросс. Вокруг серый свет, который уверенно пробивается сквозь шторы палаты. Сердце продолжает отчаянно стучать, пытаясь доказать, что она не мертва. Она не мертва. Миранда должна быть счастлива, кошмар наконец-то окончен. Но непрекращающаяся боль заставляет её думать иначе.        В палате появляются медсестры и врачи. Укол в мягкую плоть. И она снова растворяется в небытии.

***

       Миранда приходит в себя вечером, когда сумерки начинают спускаться на город, проникать во все дома, комнаты, палаты. Без крика и плача, совсем тихо, даже как-то скучно. Только открыв глаза, она закрывает их обратно, стараясь припомнить, что же всё-таки произошло. Реальность кажется настолько безумной, что ей сложно отличить её от собственных снов, теперь она не уверена, что не сходит с ума.        Миранда вновь открывает глаза — палата кажется вполне реальной. Приходит мысль о смирительной рубашке — руки свободно двигаются под одеялом — но её нет. Вздох какого-то нездорового облегчения. В палате слишком сумрачно — ночник на прикроватной тумбочке, кажется, на грани смерти, впрочем, как и она совсем недавно. Окно скрывают жалюзи. Который час? Который день?        Она обводит взглядом комнату и останавливается на тёмном силуэте в самом углу. Силуэтом оказывается Гарри, который внимательно наблюдает за ней, видимо, с самого её пробуждения. Сидя на стуле, он наклоняется вперёд, всё так же не сводя с неё глаз, как бы давая понять, что он реальный, живой. Миранда всё вспоминает, она хватается за свою больничную рубашку в области той самой раны и сквозь её ткань ощущает тугую повязку. Странно, что она ничего не чувствует, совсем нет боли, к которой она начала привыкать. Ей только кажется, что там, за бесчисленными слоями бинта, всё так же зияет дыра, которая теперь останется с ней навсегда.        — Миранда? — он зовёт её по имени.        Миранда переводит испуганный взгляд на Гарри, когда он встаёт с места и идёт к ней. Её мозг начинает усиленно работать, пытаясь отгадать загадку: почему он здесь. Это безумие, но она, кажется, боится его. Прямо сейчас ей бы хотелось… пожалуй, уснуть, как в последний раз, чтобы без снов и без страха, в блаженную пустоту. Реальность пугает, заставляет жить и сопротивляться, но она смертельно устала.        — Как ты себя чувствуешь? — его тихий голос разрезает тишину на солидные куски. Миранда зажмуривает глаза, на данный момент это её лучший способ самозащиты. Разве что только одеялом ещё не укрыться. Она изо всех сил умоляет сон вернуться, но вместо этого ещё больше просыпается, что позволяет ей думать почти на здравую голову.        Она вздрагивает, когда его рука касается её запястья. Такая тёплая и живая, Миранда невольно открывает глаза, встречаясь с его уставшим, стабильно непроницаемым взглядом. В голову почему-то приходит воспоминания о его тёплых пальцах, передающих ей куртку через кладбищенскую решетку. Как такое возможно?        Неуверенная в том, что она делает, Миранда осторожно сжимает его руку выше запястья, как бы проверяя реально ли всё это, или ей снова снятся кошмары. И на удивление, кончики пальцев натыкаются на тёплую плоть, чуть ниже и она даже чувствует его пульс. Такой же ровный и стабильный, как и он сам. Но её исследования оканчиваются, когда он аккуратно отнимает руку, отчего вдруг хочется зарыдать прямо здесь, в больничной палате. Но она не позволяет этому случиться.        — Как ты себя чувствуешь, Миранда? — он вновь повторяет вопрос, уже громче. Глупый, неужели он думает, что она его не расслышала прежде? Или что она хочет отвечать…        — Где папа? — вместо этого спрашивает она, попутно пряча руку под одеялом. Гарри едва заметно суживает глаза, но даже такая мелочь становится для неё чем-то вроде заявления в микрофон.        — Его здесь нет. Но он просил передать, как только ты придёшь в себя. Вероятно, он приедет.        Призрачная усмешка появляется на её губах. Как всё предсказуемо, теперь она точно уверена, что это не сон. Желание заплакать почему-то сразу же отпадает, и она обещает себе, что больше не будет плакать. Не из-за них.        «Это он тебя попросил быть здесь?» — остаётся озвученным лишь в её голове. Но к чему спрашивать то, о чём уже наверняка известно?        — На его месте я бы повысила тебе зарплату.        Ей жизненно необходимо дать понять, что она не глупая, всё понимает. Но на душе всё равно гадко, пока что это не было так очевидно.        — Я позову доктора, — скудный ответ, брошенный ей, как подачка, и вот он уже направляется к двери.        — Можешь не возвращаться, — он замирает у двери, спиной к ней, — в смысле, теперь мне бы хотелось побыть одной.        О нет, она совсем не хочет быть одной, но ей нужно подумать обо всём, к тому же остатки её гордости не могут позволить ему быть здесь. Гарри выходит из палаты, которая тут же погружается во мрак. Миранда не сразу понимает, что это просто перегорела лампочка в её ночнике.

***

       Гарри выходит из палаты, прилагая чуть больше силы, чтобы закрыть дверь, чем требуется. Он уверенным шагом направляется в ординаторскую, сообщает дежурному врачу о ней, а затем выходит во двор больницы, где уже стемнело, и загорелись фонари.        Ночная прохлада успокаивает, но не мысли, которые странным образом продолжали возиться у него в голове. Для справки: он не планировал вести себя подобным образом, он вообще ничего не планировал, просто так получилось. Когда она очнулась в первый раз, его не было в палате, он сидел в коридоре, но её крик даже там казался оглушающим. Гарри знает, на самом деле, это длилось недолго — ей тут же вкололи промедол, но ему казалось, она кричала вечность, и от её крика всё внутри сжималось до крошечных размеров. И он солжет, если не скажет, что на тот момент ему хотелось лишь одного — чтобы она замолчала. Гарри не мог и думать, что слышать, как она мучается от боли, окажется куда более тяжелым испытанием, чем её поиски накануне. Когда же она всё-таки замолчала, а он пришёл в себя, единственным желанием было оказаться как можно дальше от этой больницы.        При всём сложившейся ситуации, он не чувствовал себя виноватым, но его, несомненно, ломало изнутри что-то отличное от чувства вины. Гарри признавал, что как только она приехала, он относился к ней, как к пустому месту, и он старался не придавать этому большого значения, но теперь, очевидно, какое-то человеческое чувство не давало ему оставаться невозмутимым, как и прежде.        К собственному отвращению, направленного лишь на себя, это была отравляющая его существо жалость. Он ненавидел себя за то, что при виде её граничащего со смертью тела, чуть приподнятых, будто в удивлении, бровей, бледных, обескровленных щёк, он испытывал жалость. Вот чего уж точно Миранда не заслужила, так это его просроченных человеческих чувств.        Наплевав на Ричарда, он уехал из больницы в тот же день, это было просто. К тому же больше никакого человеческого дерьма. Но в тот же вечер, он, будто повинуясь какой-то потусторонней силе, оказался у могилы её матери. Он просто смотрел и думал, как всё могло быть иначе, если бы она не осталась без матери. Глядя на черно-белую фотографию, в лицо молодой женщины, ему казалось, что взгляд её вдруг из любящего превратился в осуждающий. Он не мог знать, как бы сложилась жизнь, будь она жива, но одно он знал наверняка — её мать бы не допустила подобного. Гарри мог пережить её осуждающий взгляд, пережил бы, даже если бы она стала приходить к нему каждую ночь. Но пережил бы он смерть Миранды? Пару дней тому назад он бы ответил положительно, может быть, ему было бы жаль, но он бы пережил. Теперь он сомневался. Если бы она умерла, а он стоял бы здесь так же, только на одно надгробие стало бы больше. На нём была бы фотография с улыбающейся Мирандой (они бы непременно выбрали именно такую, будто бы всё было в порядке, будто всё, чего она и хотела, так это оказаться в 19 лет в земле). Так что же изменилось? Вероятно, он стал слишком явно осознавать, что она была живым человеком. Ему казалось, теперь он просто не мог вернуться в больницу, слышать её крик. Это ломало. У всех были свои слабости, и Гарри с легкостью мог признать её своей слабостью, если бы это избавило его от нахождения рядом с ней.        По просьбе Ричарда Гарри вновь оказался в коридоре у её палаты всего лишь через день. К его счастью она больше не кричала. На этот раз у него даже хватило мужества зайти в палату. Выглядела она как будто немного иначе, её лицо теперь не излучало беспокойства, казалось, она успокоилась.        Он устроился в самом уголке, позволяя себе изредка бросать взгляд в её сторону. Она проснулась к вечеру, испуганная, как маленький потерявшийся ребёнок. Её серые глаза в свете одного лишь ночника казались черными, рука, которой он коснулся скорее из интереса, несомненно принадлежала живому человеку. И к его удивлению, ей не потребовалось много времени, чтобы прийти в себя, напоминая что мертвым был он сам.