Дикая малина

      Солнце давно взошло, но Дзюба, с комфортом устроившись на лежанке в сенях, проспал его восход. Аппетитный запах заставил его открыть глаза и подняться. Потягиваясь с ленцой, он отодвинул полупрозрачную занавеску из тюля, летом служащую и дверью и фильтром от мух, и вошёл в кухню, откуда доносился умопомрачительный аромат жареных грибов и картошки.       — Утра, — блаженно зевнув, он клюнул в щёку крутящуюся у плиты бабушку и пятой точкой приземлился на табурет.       — Уж дня, Артём Сергеич, — Мария Павловна улыбнулась, но тут же строго добавила. — Руки помыл? Поди умойся, потом за стол.       Нехотя, Артём поднялся и, сунув ноги в калоши, шаркая, вышел во двор. В доме не было ни раковины, ни умывальника. Оглядевшись, он приметил жестяную бочку, полную свежей дождевой воды. Пришлось поторговаться с брезгливостью, когда на дне её Артём приметил зеленеющий мох. Но растревоженный запахами аппетит пересилил. Набрав полные ладони воды, Дзюба наскоро ополоснул лицо и руки.       Уже развернувшись к дому, он вдруг приметил фигуру, резво машущую топором в соседнем дворе. Раздетый по пояс, мальчишка, казалось, без устали опускал и поднимал топор, и рубил так, что только щепки летели. Его взмокшая светлая голова блестела от пота, но узнать незнакомца Артём смог, лишь когда тот, будто кожей почувствовав пристальный взгляд Дзюбы, посмотрел на него в ответ. Его тёмные глаза в обрамлении жёлтых ресниц по-кошачьи сузились, совсем как пару часов назад, тонкие губы сжались, превратившись в бледную линию. На секунду он замер, но тут же интерес в его глазах погас и, отвернувшись, он вернулся к работе.       Бабушка уже накрыла на стол, когда Артём, вытирая руки о шорты, плюхнулся перед тарелкой на табурет и с наслаждением вдохнул исходящий из неё аромат.       — Грибооочки, — потянул он, блаженно прикрыв глаза. — Ба, когда ты успела?       — Пока ты, дружочек мой, дрых, как убитый, в сенях, — посмеиваясь, ответила Мария Павловна, подкладывая внуку добавки.       Уминая поздний завтрак за обе щёки, Дзюба недовольно пробурчал:       — Апфе, я фтал до афета, — он живо проглатывал ложку за ложкой. — Аканял агот.       — Агот?.. Огород? От кого ж, Артём Сергеич?       — Да… Кхм-кхм, — подавившись хлебом, Дзюба откашлялся и с жаром продолжил: — Этот твой, — он махнул рукой в сторону окна. — Сосед. Вернее, соседушка. Малину нашу с утра рвал. Глазищами своими на меня «хлоп, хлоп», ну я ему и говорю: «Топал бы ты отседа, соседушка, пока кости тебе не переломал».       Весьма довольный собой, Дзюба продолжил уминать картошку, в то время как удивление на лице Марии Павловны сменилось тревогой. Она обеспокоенно выглянула в окно, откуда хорошо был виден двор Акинфеевых. Игорь, всадив топор лезвием в колоду, теперь стоял у бани, аккуратно складывая дрова в поленницу. Хмуро глянув в сторону Артёма, бабка отвесила ему подзатыльник:       — Ой, балбес ты, Артём Сергеич, ой, балбес, — качая головой, принялась бранить она внука. — Он же не чужой нам человек. Это внук Зои Дмитревны, я его с пелёнок, как тебя, знаю. Он всегда помогает мне. Чуть что: «Чем помочь, тётя Марусь?» Добрый мальчишка. А ты его такими словами от малины погнал, которую мы вместе с его бабкой прививали? Вправду говорят, пусти козла в город… — она упёрла руки в бока, грозно взирая на стушевавшегося вмиг Дзюбу. — Ну, что смотришь, Артём Сергеич?       У Дзюбы еда застряла в горле. Стыд румяными пятнами выступил на щеках.       — Ба? — спросил он тихо, почти жалобно. — А чё делать-то теперь?       Мария Павловна, устало опустившись на табурет по другую сторону от стола, пожала плечами:       — Исправлять, что напортачил. Ох, Артём Сергеич, тяжело же тебе придётся в Черёмушках.

***

POV Игорь

      Солнце уже скатилось за горизонт, когда, наконец, покончив с делами, я устало опустился на продавленный диван. Бабушка копошилась на кухне, пытаясь из хлебных крошек создать кулинарный шедевр. Почти как каша из топора, с той лишь разницей, что жили мы не в сказке, а крупы не появлялись на пустых полках сами собой. Кто знает, быть может, проходи мимо нашей двери голодный военнослужащий, он смог бы разнообразить нашу монотонную жизнь солдатской байкой, но вместо этого вслед за несмелыми шагами, раздавшимися в коридоре, в дверном проёме вдруг появляется лохматая голова Артёма Дзюбы. Он улыбается немного скованно и неловко, кивая мне:       — Здрасте.       — Здрасте, — заторможено вторю его словам и тоже киваю.       — Я, это… — он мнётся на пороге, пока бабушка, заслышав гостя, не выходит из кухни, вытирая руки о передник.       — Вечера доброго, молодой человек. Вы к нам откуда?       — Я от бабули. Тёти Маши, значит. Артём. Дзюбовский, — он стеснительно переминается с ноги на ногу, а затем протягивает бабушке большой пакет, доверху набитый какой-то одеждой. — Она велела передать. Мои старые вещи, я из них вырос. Из города привёз. Она говорит, может, Игорю подойдут… Я извиниться хотел.       Вот и моя очередь заливаться краской. Стою, ощущая, будто кончики ушей горят точно фитили. Стыдно. А ещё досадно, что этот городской решил меня своим тряпьём подкупить. И что думает, будто я в подачках его нуждаюсь. Не думает, знает.       — Вот спасибо, — бабушка, между тем, воркует с Дзюбой, благодарит, улыбается. — Игорю в самый раз будет.       Я молчу, сверлю соседа взглядом, а он, словно посмотреть на меня боится, то в пол уткнётся, то в окно. На распинания бабушки кивает, говорит:       — Рад, что так, — и уже собирается идти, когда бабушка, подталкивая меня в бок, ворчит:       — Игорь, а ты поблагодарить Артёма не хочешь?       Казалось бы, хуже и быть не может, но нет. Я открываю рот, но не раздаётся ни звука. Я точно рыба, выброшенная на мелководье.       — Да ничего страшного, — Дзюба впервые решается на меня посмотреть. Мне кажется, он ухмыляется, злорадствует. Его перекошенное недоулыбкой лицо злит, краска заливает мне щёки.       — Спасибо, — выдавливаю, точно кашель.       Дзюба кивает, прощается и выходит во двор. Бабушка достаёт вещи из пакетов, нахваливает их вид, а меня колотит, точно при горячке. Я выскакиваю вслед за соседом и нагоняю его у малиновых кустов, точно там, где сегодня ранним утром встретил его впервые.       — Так, эти твои подачки — способ прощение купить? У вас в городе все такие воспитанные?       Дзюба оборачивается на голос. Его глаза, в сумерках почти чёрные, округляются. Он смотрит пристально, хмурится и, пожав плечами, отвечает:       — Если не нравятся, можешь другому отдать. А с утра, я это не со зла. Уставший с дороги был, да и не разобрался толком. Вещи тут ни при чём.       — То есть это не подкуп? Тогда почему просто не сказать «извини»? — я напираю на него. Злость изнутри разрывает меня на части. — Или я похож на того, кто нуждается в подаянии?       Выражение лица Дзюбы нечитаемо. Радует хотя бы то, что сейчас в нём нет жалости. Больше удивления и гнева.       — Извини, — говорит он. Вот так просто. Одно слово вгоняет меня в ступор, даже злость сходит на нет. Я остаюсь стоять у кустов, а он, протиснувшись между ними по тонкой тропинке, уходит в дом. Тишина вечера, как толща воды, накрывает меня. Я не слышу ни стрекота сверчков, ни пения птиц. В ушах бухает, разгоняясь, замершее вдруг сердце.       — Игорь, — долетает оклик, это бабушка зовёт меня с крыльца. — Игорь. Посмотри-ка скорее.       Я возвращаюсь к ней, и уже на подходе, различая очертания её фигуры, замираю. Дыхание перехватывает. Стоя на деревянных подмостках просевшего дома, бабушка держит в руках новый футбольный мяч.