Дикая малина

POV Артём

      С пригорка на Черёмушки открывался на редкость чудной вид. С востока окружённая лесом и рекой — на западе, деревушка вилась между ними змейкой, упираясь в просёлочную дорогу, по которой сюда добирались из райцентра. Две улицы, спаянные посредине крохотной часовней, повторяли друг друга, точно близнецы. Дома на них смотрели друг другу в окна; огороды, кое-где обнесённые деревянным забором, выстраивались ровными квадратами и были утыканы яблонями, вишнями и капустно-морковными грядками. За рекой желтели поля пшеницы, а ещё дальше, за полями, открывался вид на бегущие воды Днепра.       Я вздыхаю, вспоминая из Гоголя, как чуден Днепр при тихой погоде. Несомненно, величественный, когда лежит у тебя на ладони. Даже я со своим недоразвитым чувством прекрасного замираю, чтобы насладиться его видами. Но пары минут мне хватает, чтобы утолить потребность в созерцании красоты, и следующие десять я скучаю, обстукивая друг о друга кроссовки, не понимая, что здесь забыл.       Акинфеев. Он был виноват в том, что вместо скучного вечера дома, я проводил не менее скучный вечер здесь, на одиноком холме за деревней. После вчерашнего разговора я и не рассчитывал, что он подойдёт ко мне так скоро. Да, что «скоро»! Я был уверен, что Акинфеев всячески будет игнорировать меня вплоть до отъезда. И не сказать, чтобы я сильно выступал против… Не после его откровений. Мне и в голову не приходило, что простой жест доброты может вызвать в нём столько гнева. Очевидно, бедность была для него больной мозолью, на которую я ненароком надавил. Этот его лихорадочный блеск в глазах, с которым он кинулся на меня, был совсем иного рода, чем то холодное безразличие, какое сквозило в его взгляде в нашу первую встречу. Внутри, за горящими, как костры, огнями, в карей глубине жила неведомая сущность имени Игоря Акинфеева и пробуждалась, стоило чуть задеть его гордость. Она способна была вогнать меня в бессловесный ступор и перевернуть всё с ног на голову.       Но я ведь не был ему врагом… Не был?       Сегодня в обед, пока я сидел под яблоней, пережидая полуденный зной, он вдруг подошёл и быстро, как зазубренный текст, высказал:       — В восемь приходи за деревню на холм, — и был таков.       И вот он я, сижу, вдыхая коровий навоз от своих кед, дожидаясь, пока минутная стрелка на наручных часах доберётся до двенадцати. Позади меня раздаётся шум травы. Я оборачиваюсь и вижу, как на пригорок, удерживая в одной руке мяч, в другой — вратарские перчатки, поднимается Игорь. Он подходит ко мне, смотрит сверху вниз и дышит тяжело, загнанно. Взгляд его, всё такой же отстранённый, теперь кажется чуть теплее. Он в нерешительности закусывает нижнюю губу, словно в любую секунду готов бежать отсюда, и, наконец, говорит:       — Спасибо, — он замирает, ждёт ответа, а я молчу. — … за мяч — спасибо. Я подумал, может, сыграем?

***

      И они играют. Каждый вечер после восьми, потому что в 19:30 пастух гонит коров с пастбищ, и Игорю нужно успеть встретить двух бабушкиных Бурёнок, закрыть их в сарае, налить воды, наложить в лохань клевер. Он постоянно в делах, и Артём диву даётся, откуда у Акинфеева берутся силы, чтобы вечером приходить на холм и там, расчистив площадку, играть, демонстрируя недюжий вратарский талант. Они обозначают ворота двумя воткнутыми в землю палками. Артём пинает, Игорь отбивает. Иногда просто гоняют мяч, перебрасываясь редкими фразами. Но чем чаще встречаются, тем дольше их разговоры.       Вопреки предвзятому мнению о деревенских жителях, Артём сознаёт, что Игорь умён и начитан, и способен рассказать о теореме Пифагора так, что даже Дзюбе будет интересно. Он не общителен, но не потому что нелюдим, а потому что всё его время занимает работа по дому. Игорь встаёт рано, ложится поздно. Он умеет колоть дрова, косить траву и щёлкать хлыстом так, что у Артёма закладывает уши. И никогда не жалуется — ни на усталость, ни на вынужденное одиночество.       Бабушка у Игоря добрая, почти святая. Она встречает Артёма как своего, кормит на убой, что фатально после кормёжки его собственной бабушки. Зоя Дмитриевна часто болеет, но переживает не за своё здоровье, а за детство Игоря, которого тот за заботами почти не видит. Она счастлива, что Артём появился в его жизни, что Игорь называет его другом и часто помногу о нём говорит. Она улыбается, когда, живо ополоснувшись в бочке, Игорь бросает быстрое «Вернусь к десяти!», хватает перчатки и бежит на холм. Она каждый раз благодарит Бога за это лето и страшится того, что принесёт с собой осень.       Игорь счастлив. Это странно. Нельзя сказать, что он тяготится своего положения. Нет, но с появлением Артёма в его жизни она будто стала полнее, насыщеннее, ценнее. Игорь испытывает чувство сродни самой сильной благодарности, он едва не плачет, когда Артём, запинаясь и краснея, сознаётся, что идея с мячом принадлежала его бабушке, Марии Павловне, которая давно знает о страсти Игоря к футболу. Дзюба рассказывает, как, не дождавшись рейсового автобуса, поехал в райцентр на стареньком «Аисте» из страха, что единственный на всё село магазин закроется и примирение станет невозможным, а обратно толкал велосипед, матерясь на ржавую цепь, то и дело слетающую с педальной каретки.       Из-за Артёма Игорь позволяет себе чуть меньше работать, чуть больше отдыхать. Он учится понимать шутки Дзюбы и смеяться над ними. Он переступает через себя и соглашается, когда Артём предлагает позвать играть с ними братьев Миранчуков, Сашу Головина и Федю Смолова. Смолов — одноклассник Игоря, но ни с ним, ни с другими ребятами он не общается близко. Разное времяпрепровождение, не смотря на схожие интересы. У них хорошо получается, не только футбол, но и прогулки по деревне до рассвета, общение с девчонками, походы к реке. Всё складывается хорошо, и Игорю кажется, что это, пожалуй, его лучшее лето, потому что у него появились друзья, появился Артём. А потом они знакомятся с Аланом и Гелой Дзагоевыми, и всё летит кувырком…