Дикая малина

      Дзагоевы приезжали в Черёмушки каждое лето. Их большая семья — мать, отец, сын, дочь, бабушка, дядя, три тёти со стороны отца, одна тётя со стороны матери и бесчисленные племянники и племянницы — съезжались на месяц отпусков в дом деда Мурата, одно из самых внушительных по размерам строений не только в деревне, но и во всём районе. Алан рассказывал, что после смерти жены дедушка Мурат продал всё, что было у него в Москве, сел на поезд и поехал, куда глаза глядят, пока, наконец, не сошёл на станции между Полтавой и Решетиловкой. Тут, в далёкой от большого мира глуши, он шесть лет строил дом, чтобы из года в год его семья смогла собираться здесь под одной крышей. Дзагоевы съезжались в Черёмушки с разных частей Союза и республик, они привозили с собой напитки и яства, кои многие из деревенских и не знали, и не пробовали, но угощали всех, поэтому ворота дома деда Мурата всегда были открыты, а в день приезда родни во дворе Дзагоевых закатывали пир, который все Черёмушки с нетерпением ждали целый год.       Игорь знал Алана, но по-настоящему близко подружился с ним этим летом, когда однажды вечером Дзюба привёл с собой на холм невысокого черноволосого паренька.       — Знакомьтесь, ребята, это Алан, наш новый нападающий, — улыбка Дзагоева растянулась от уха до уха, он пожал руку и представился каждому, хотя с Миранчуками и Смоловым дружил уже не первый год. К Игорю Алан подошёл в последнюю очередь. Он долго тряс его ладонь, заглядывая в глаза, и быстро, радостно тараторил:       — Артём говорит, ты — не вратарь, а волшебник! Нам бы такого в ЦСКА! Я сам пока только в юношеской сборной, но, может, повезёт, попаду в основной состав.       Игорь польщёно улыбался в ответ и краснел, косясь на Дзюбу. Сам себя он никогда не оценивал как хорошего или плохого футболиста, да и футбол был скорее способом на время забыть о проблемах, чем планом на будущее. Но Артём то и дело повторял Акинфееву, что его место в настоящей футбольной команде, что любой тренер оторвал бы его вместе с руками, а ещё лучше — удавился, лишь бы Игорь встал на ворота. Дзюба говорил об этом с таким болезненным восхищением, что сам Игорь начинал ему верить, ровно до тех пор, пока не вспоминал о том, что дома его ждёт бабушка, а отец в очередной раз пропил пособие. Тогда он начинал хмуриться и злиться, и пока Артём захлёбывался восторгами, Игорь всё больше и больше мрачнел, не в силах заткнуть себе уши.       — Спасибо, — он пожал протянутую Аланом ладонь. — Думаю, он, как обычно, преувеличивает, но с его гигантизмом ему простительно.       Алан засмеялся и, конечно, ни грамма ему не поверил, но тут же занял место на поле, горя нетерпением.       — Что, сегодня, наконец-то, трое на трое? — спросил Федя, крутя в руках уже изрядно потрёпанный мяч. Ребята кивнули, быстро разбились на команды, и игра началась.

***

POV Игорь

      Во дворе у Дзагоевых четыре огромных стола ломились от угощений, а из окна лилась музыка, незримо напоминающая мне о горах, которых я никогда не видел. Все Черёмушки собрались у деда Мурата. Кто-то заглянул на минутку и остался, другие, невзначай пробегая мимо, зазывались хозяевами, угощались и бежали дальше. Алан пригласил всю нашу команду, и сразу после игры мы пришли сюда, растрёпанные и голодные. Едва мама Алана увидела нас, как тут же усадила за стол, наказав съесть всё, что смогла поместить перед нами в глубоких обеденных тарелках. Дядя Азамат, высокий худой мужчина, подошёл к нам и с плутоватой улыбкой предложил угоститься божественной амброзией, добытой с гор Абхазии. Мы пробовали по очереди, отпивая из протянутой им кружки. Саша Головин, глотнув, тут же зашёлся кашлем; Миранчуки, с интересом заглянув внутрь, проглотили содержимое и не поморщились, как и Федя; Алан благоразумно пригубил глоточек, я последовал его примеру; а Артёму пришлось допивать остатки, коих хватило, чтобы через десять минут он, уже изрядно вымотанный жарой, захмелел от происходящего.       Когда, утолив голод, мы довольные и сытые, перешучиваясь друг с другом, развалились на скамьях, из окна вдруг полилась совершенно другая, новая музыка. Она не была столь лиричной как та, что играла прежде, она звучала быстрее и, будто змея, извивалась в воздухе, задорно и пылко, кокетничая со слушателями. Мать и отец Алана поднялись из-за стола и, взявшись за руки, прошли в центр двора, где в широком кругу, вымощенном камнями, затанцевали. Они едва-едва касались друг друга и двигались плавно, похожие на языки пламени. Алан, поднявшись вслед за родителями, пригласил одну из своих двоюродных сестёр. Понемногу гости разбивались на пары, а те, что танцевать стеснялись, с интересом смотрели на танцующих, в такт притаптывая ногами.       Высокая стройная девушка поднялась из-за стола и подошла к нам. Тёмные глаза выделялись на её красивом бледном лице, которое обрамляла причёска, сплетённая из иссиня-чёрных кос. Миранчуки под её взглядом стушевались, Саша испуганно прижался поближе ко мне, а Федя, напротив, выпятил грудь вперёд, так что стал похож на гуся. Но вопреки его стараниям, девушка (как узнали мы позже, Гела, сестра Алана) протянула руку Артёму и, нежно улыбнувшись, предложила:       — Потанцуем?       Артём, не избалованный вниманием деревенских девчонок, впрочем, не струсил. Он поднялся со скамьи и элегантно, по-актёрски, на сколько позволяли его рост и врождённая неуклюжесть, поклонился своей даме, взял её за руку и повёл в центр круга. Федя, насупившись, принялся заедать свою обиду печёной лепёшкой.       — Подууумаешь, — с вызовом в голосе протянул он. — И почему, кстати, Дзюба? Он разве самый симпатичный из нас? Или это потому что он городской?       Я в ответ лишь неопределённо пожал плечами, но не мог не согласиться с выбором Гелы. Артём был не только самым высоким и красивым из нас, отчего его попросту невозможно было не заметить, он также обладал очаровательной способностью располагать к себе с первого взгляда. Его талант становиться другом каждому встречному-поперечному носил характер сверхъестественного дара, отчего мне порой казалось, что сам Артём будто светится изнутри. Всякий раз, как улыбка озаряла его лицо, мне хотелось быть ближе, чтобы согреться в лучах солнца, обитавшего внутри его огромной открытой души.       Вот и сейчас, танцуя рядом с Гелой, Артём улыбался радостно и немного пьяно, а мне казалось, что все вокруг зачарованно следят за ними, как следил я. Они двигались свободно и легко, чуть прижавшись друг к другу, едва соприкасаясь кончиками пальцев, глаза в глаза. Музыка всё играла, будто вводила в транс, а я смотрел и смотрел, и, казалось, вечность прошла прежде, чем я очнулся.       Мы вернулись домой ближе к полуночи. Бабушки, уютно устроившись на кухне в доме Марии Павловны, попивали чай и, едва взглянув на наши уставшие лица, с порога отправили в ещё тёплую с вечера баню. Прихватив полотенца, мы с Артёмом, уже порядком помятым и окосевшим, смеясь, перебрались мимо грядок к предбаннику, где, Дзюба, живо скинув уличную одежду, вошёл в парилку. Я отошёл к колонке, чтобы набрать воды. Налегая на жестяной рычаг, я любовался небом, сложенным из мозаики больших и малых звёзд, рассыпанных по тёмно-синему бархату. Мысли мои, неповоротливые и утомлённые, кружили в голове под мягкий ритм музыки, услышанной во дворе Дзагоевых. Я смотрел на звёзды, но видел Артёма, кружащегося с Гелой, его сосредоточенное лицо и светлую улыбку, разворот широких плеч, движения рук и ног. Не знаю от чего, но образ Дзюбы, вовлечённого в танец, умиротворял меня. Я продолжал мурлыкать под нос докучный мотив, подхватил ведро и зашагал к бане. Скинув в предбаннике трусы и шорты, я в последний раз вдохнул августовскую прохладу, отпер дверь… и замер.       Артём, оперевшись о банную полку и расставив ноги, дрочил себе, блаженно прикрыв глаза. Его сомкнутые пальцы вокруг напряженного члена скользили по всей длине, дразня большим пальцем чувствительную головку. Закусив губу, он выгибался всем телом и прервался, лишь когда услышал хлопок двери.       Он разомкнул веки и, посмотрев на меня замутнёнными от пара глазами, улыбнулся:       — Извини, увлёкся, — улыбка вышла довольной и немного ленивой.       Я застыл у двери, не в силах ни ответить, ни отвести взгляда. На голой груди Артёма собрались капли пота. Одна за другой они скатывались вниз, к животу, где исчезали в тропке из тёмных волос, ведущей к паху. Широкая ладонь Дзюбы удерживала член, чуть заметно лаская. Проследив за моим взглядом, Артём тихо рассмеялся:       — Смотришь, как-будто никогда сам…       Я вышел из оцепенения и, рискнув поднять глаза выше, замотал головой:       — Нет, — выжал я через силу.       Артём удивлённо присвистнул:       — Никогда?       Я снова замотал головой.       — Ни хрена себе, Игорёк, — Дзюба выглядел поражённым до глубины души, но даже не пытался скрыть улыбки. — И как ты вообще.?       — Да некогда в основном, — отвечаю хрипло. Я всё ещё не могу заставить себя сделать шаг навстречу ему. Ладони и ступни зудят, хочется и убежать и коснуться.       — Ну делааа, — задумчиво тянет Артём, а затем подзывает: — Хочешь научу?       Я удивлённо смотрю в его глаза, ожидая увидеть в них насмешку, но вместо этого вижу участие. Дзюба заботливый, он даже в дрочке не откажет, такой он хороший друг. Для него протянуть руку и коснуться меня — дело привычное, а я ощущаю, как мурашки бегут по спине, которой он касается пальцами, не дразня, успокаивая:       — Ты, главное, расслабься, — слышу над ухом его голос. Взгляд утыкается в его пах, где он начинает быстрее водить ладонью взад-вперёд. — Возьми его в руку, вот так, — я повторяю за ним. Член наливается кровью, становится твёрже. Я, в самом деле, никогда не думал о том, как важно получать физическое удовольствие, что это может быть так приятно. Работа и футбол были моей жизнью, делали меня сильнее. А это — совершенно другие чувства, другие эмоции. Будто внутри меня заряд фейерверка, готовый выстрелить в пустоту сладостным возбуждением.       — Да, так, продолжай, — голос Дзюбы скатывается до низкого шёпота. — Сейчас чуть быстрее. Давай, я помогу, — его ладонь ложится на мои пальцы, сжимает крепче, увереннее. Я не могу подавить стон наслаждения от чужих прикосновений, чувствуя, как внизу живота поднимается горячая волна, как поджимаются яйца, а все тело дрожит на грани оргазма.       — Артём, я… — всхлипываю, точно ребёнок, боюсь упасть, боюсь того, что случится через мгновение, когда Дзюба, прижавшись ко мне с боку, начнёт яростно дрочить и мне и себе. Я не хочу думать о том, представляет он Гелу или другую девчонку; я хочу, чтобы его горячее тело слиплось с моим, мокрым от пота, чтобы сбивчивый шепот касался моего уха, а член тёрся о моё бедро умоляюще, почти жалобно.       — Сейчас, — выдыхает Артём, делает несколько резких движений рукой, и я чувствую, как что-то тёплое и липкое стекает по моей ноге.       Сперма. Это его сперма — успеваю подумать прежде, чем оргазм застигает меня врасплох. Я запрокидываю голову, вцепившись в Артёма, дрожу, ноги подкашиваются. Но Дзюба держит. Он тоже сильный, надёжный. Прижимает к себе, дышит часто и глубоко. Я затылком чувствую его улыбку.       — Теперь нам точно нужно помыться, — и я улыбаюсь в ответ.