Дикая малина

POV Федя

      В тихом поле за деревней дискотеку слышно далеко. Самые навороченные съезжаются на «Жигулях», кто-то с райцентра притащился на ржавой «Ладе». Миранчуки, придурки, ещё в детстве мозгами сросшиеся, свезли у деда с гаража старый «Запорожец» и полдороги толкали его в горку. Я, понятное дело, сидел за рулём. Не моя идея — не мне и толкать.       Ближе к десяти на велосипедах пригнали все наши — Головин, брат его сводный — Сашка Ерохин, Акинфеев и этот новенький, Дзюба. Ещё Алан с Гелкой на багажнике. «Хорошо», — подумал я: «Есть шанс за вчерашнее отыграться».       Я бы не сказал, что Гелка ужас какая красивая, но поэффектнее деревенских наших девчонок будет. У неё волосы как смола, так и хочется подержать в ладони. Грудь и задница фигуристые, талия тонкая, лицо милое. К тому же она через месяц обратно в Москву, а мне много и не надо — пообтирались бы две-три недельки и разошлись по-доброму.       Но Гелка не даётся. Всё смотрит в сторону Дзюбы, аж зубы сводит, сколько сахара в этом взгляде. Он лыбится, крутится возле неё. Петух нещипанный. Хватит с него и того, что он постоянно в «триста» первый очки набивает. Девчонки — это святое, моя территория.       Катька на меня волком смотрит и шепчется на ухо с Акинфеевым. Он кивает, бледный, точно привидение. То ли заболел, то ли не выспался. Весь день как в воду опущенный. Они с Катькой ещё классе в пятом спелись, но не так, чтобы шуры-муры какие, просто, по-дружески. Она за мной прошлый год точно хвост ходила, а мы и целовались то раз-другой, и то не всерьёз, а просто от скуки. Катька миленькая, но простая и дурочка, а стоило мне к другой девчонке подойти, налетала точно петух и сцены закатывала такие, что на улице потом стыдно показаться было.       Миранчуки трутся у стены, затем отлипают, подходят ближе:       — Федь, угадай, чё есть…       — И гадать не буду, — как же они меня своими шутками-прибаутками задрали. — И так знаю. Сегодня суббота, значит дед самогон гнал. А если его «Запорожец» увезли, значит не только гнал, но и пробовал. А вы, небось, нашли и в бутылку отлили.       Как пальцем в небо, но угадываю, потому что у Миранчуков самогон всегда по одному сценарию появляется.       — У, ты ж наш умный губастичек, — то ли Лёха, то ли Тоха пытается протянуть свои ручонки и потискать мои щёки, за что сильно получает, шипит и йокает, но не отстаёт. — Пошли? Мы угощаем.       — И много?       — Литр чистого.       Поражаюсь с присвистом:       — А дед шкуру не снимет, как очнётся?       — Не, скажем, сам вылакал. Он упивается до белой горячки, ничего завтра не вспомнит.       — Лады, только надо ещё кого-нибудь позвать, втроём мы с такой дозы кони двинем.       — Да не проблема. Вон Головин, вон Акинфеев, вон Дзюба с Дзагоевым. Кого тебе ещё надо?       — Головина и Ерохина зовите. Акинфеева тоже за компанию можно, он всё равно не пьёт. А Дзюбу нахер, да и Дзагоева тоже. Перебьются.       Миранчуки переглядываются, но кивают — поняли, сделаем. Люблю их, когда послушные, а слушаются они редко.       За сценой в каморке нас набивается чуть больше, чем сверх меры — Катька с Акинфеевым подпирают дверь спинами, Головин с Ерохиным ютятся на крохотном диванчике, я на кресле, на мне — Миранчуки, сидят на коленях, аккуратно разливают самогон по пластиковым стаканчикам.       — Ну, кто пробу снимать будет? — то ли Лёха, то ли Тоха предлагает первую порцию.       Ко всеобщему удивлению Акинфеев протягивает руку и берёт стаканчик. Он всё такой же бледный, как будто полуживой, но самогон проглатывает махом, в два счёта:       — Сука, дерёт. Давай ещё.       У всех, кроме Катьки, глаза на лоб лезут. Она одна стоит с невозмутимым видом, только с жалостью собачьей смотрит, как Акинфеев проделывает тот же трюк со второй стопкой, третьей, ... пятой. Головин порывается повторить его рекорд, но Ерохин бросает на брата такой суровый взгляд, что у первого поджилки трясутся. Он едва отпивает из стопки и заходится кашлем. Миранчуки счастливо отпивают свою дозу, подают мою. Когда на донышке остаётся чуть больше чем ничего, все пьяны, но ещё на ногах, даже Акинфеев, которого сильно мотает, точно корабль в бурю.       Из коморки выбираемся шумно; обнявшись, вываливаемся на сцену. Ляпис Трубецкой поёт о любви, его голос першит через убитые временем колонки. Миранчуки, не зная слов, воспроизводят свой собственный, только что сочинённый ими текст. Обнимая с двух сторон Акинфеева, они заставляют прыгать на сцене его чересчур нестабильное тело, пока вся дискотечная публика становится нашими зрителями. В первый ряд пробирается Дзюба, сразу за ним Дзагоев и пара девчонок, от которых они не отлипали весь вечер. Я вижу Гелку, радостно машу ей. Хочется сделать что-то эдакое, чтобы ей запомнилось, врезалось в память, как перочинный нож. Ищу глазами Катьку — с ней точно выгорит, но нахожу её в компании Акинфеева. Как только успевает, он же ужратый в ноль! У него глаза плывут, как два иллюминатора за водной кромкой, он тянет Герун за руку, а смотрит на Дзюбу. Улыбается шальной, ненормальной улыбкой и целует Катьку, прижимая к себе, стискивая под всеобщий гогот и улюлюканье. Если бы не злился, как чёрт, то понял ещё тогда — и застывшее, точно маска, выражение на лице Дзюбы, и шальной взгляд Акинфеева — но я, психуя, налетаю на Миранчуков, еле-еле стоявших на ногах, и мы вместе наворачиваемся со сцены.