Дикая малина

      — Тём, щекотно!       Игорь дёргается от прикосновения влажной руки к шее и волосам. Дзюба назидательно шикает на него, приглаживая непослушные вихры.       — Не шевелись, — предупреждает он. — Сделаю из тебя красавчика всем на зависть. Девчонки удавятся. Придётся отгонять, а то сожрут с потрохами.       Акинфеев хмыкает. Ему не без труда даётся улыбка, которая делает Артёма довольным. Девчонки — это, конечно, хорошо, но когда они на безопасном расстоянии и связанные. Не тыркают, не шлёпают, не елозят по телу тонкими ручонками, заигрывая, веселясь от того, как Игорь всё больше и больше стесняется, уходит в себя под напором их всепоглощающего внимания.       — Поверить не могу, что никто не научил тебя завязывать галстук! — возмущается Дзюба, его пальцы ловко скользят по ткани рубашки, которую он застёгивает на груди Акинфеева. Он заботливо расправляет складки на плечах, смахивая с них несуществующие пылинки. — Красавчик!       Налюбовавшись творением, он набрасывает на шею друга змеистый галстук, который, матерясь и чертыхаясь, перевязывает из раза в раз:       — Криво, — жалуется он, хмурясь, и распускает снова. — Блядский потрах, да что ж такое!       — Дай-ка сюда! — шикает Акинфеев, накрывая его пальцы своими. — То же мне, городская цаца, — он улыбается, наслаждаясь не столько теплом рук Дзюбы, сколько его смущением. Он с хирургической точностью исправляет огрехи, хотя никогда прежде не носил на шее ничего, кроме связанного бабушкой шарфа.       — Видел бы ты себя, — присвистывает Артём, отступая назад. Его восхищённый взгляд для Игоря — лучший из комплиментов. Он умоляет себя не краснеть, но почти чувствует, как руки Дзюбы касаются его в тех местах, что только что были обласканы взглядом. Игорь готов отдать голову на отсечение, что Артём не утруждает себя подобными мыслями. Для него касаться намеренно или случайно — это нормально, в порядке вещей, ничего за гранью дозволенного, ничего интимного. А для Игоря — это новый, невероятный мир чувств, вызвавших в его душе беспокойную бурю эмоций. И лёжа в кровати, от заката до рассвета сверля взглядом потолок, он не знает, как жить с этим дальше. Он точно ребёнок радуется, когда рука Дзюбы ложится на его плечо, улавливает щекой его дыхание, боится до дрожи в коленях бессмысленного предвкушения, всякий раз как Артём зовёт его по имени. Он клянётся, что завтра же перестанет думать об этом, но, как назло, начинает думать чаще и больше, пока сердце, скулящее, ожидающее, не заходится частым-частым биением, звук которого слышен, кажется, на другом конце деревни: «Артём… Артём… Артём…»

POV Артём

      Блядская деревня.       Блядский самогон и Игорь Акинфеев.       — Что ж у тебя, мать твою, волосы-то такие короткие! — ругаюсь, удерживая его голову навесу, чтобы не тюкнулся носом в траву и свою же блевотину. — Не пил никогда и нечего было начинать. Как я тебя теперь бабушке в таком виде покажу?       В ответ только нечленораздельное мычание, прерываемое характерными звуками рвоты.       — Тём, — после тихое, почти со слезами, слетает с его бледных губ. — Тёмочка…       Бесит меня этот дурачок, но жалко его до слёз. Он говорил, что алкоголь на дух не переносит, не только из-за отца, вообще — не любит ни запах, ни вкус, не видит причины даже пробовать. Врал, выходит?       — Тёма… — стонет, не держится у меня в руках, всё норовит соскользнуть вниз. Я прижимаю его ближе, стоя позади, даю отдышаться. Кажется, в нём больше ничего не осталось — ни самогона, ни обеда, ни ужина.       — Ну, всё, всё, — успокаиваю, поглаживая по голове. — Я здесь, не переживай. Только, бога ради, не пей больше, Игорёк. Ладно?       Акинфеев обречённое кивает головой, раскачиваясь, точно болванчик на приборной панели. Он рукавом отирает губы, выпрямляется в моих руках, прижимаясь спиной к груди, и говорит:       — Не буду, — дыша часто-часто: — Честное слово, не буду.       — Вот и ладно, — пытаюсь поставить его прямо, но не удаётся, Игорь то и дело опасно наклоняется то в сторону, то на меня. Оборачивается, нетрезво глядя из-под полуоткрытых век:       — Буду хорошим, — запах изо рта у него крышесносный. То есть, в прямом смысле сносит — и крышу, и обоняние.       — Верю, — я улыбаюсь ему, вытирая подушечкой большого пальца остатки чего-то серого со щеки. Не хочу думать, откуда это могло бы там взяться. Акинфеев закрывает глаза, и я слышу, как он вздыхает, вижу, как вздымается при дыхании его грудь — медленно, плавно. Он подаётся вперёд, становясь теплее и ближе, даже в полутьме дискотечных задворок я вижу тёмные пятнышки на его бледном лице, веснушки, и считаю — одна, две, три…       На четвёртой веснушке он льнёт к моим губам, промазав, уткнувшись поцелуем в щёку, неистово работая языком, облизывая, точно собака — горячо и мокро. В его дыхании запах рвоты и самогона, но это кажется меньшей из проблем, когда вместо того, чтобы оттолкнуть его, я поворачиваю голову правее, помогая отыскать свой рот на ощупь. Он целуется, точно сходит с ума, с силой сминает мои губы, давит, кусает, сжимает, обводит языком, проталкивает его внутрь, где тут же оплетает им мой. Мне кажется, мы захлебнёмся слюнями, настолько это влажно. Его слюна на моей щеке, на моих губах, в моём рту… Акинфеев везде, он хочет оставить свой след всюду.       — Игорь! — окрикивают нас из-за угла, и я вздрагиваю, прихожу в себя и, наконец, толкаю его в грудь, заставляя отшатнуться.       — Игорь! — слышится снова. Позади него в паре метров стоит Герун и смотрит на нас нечитаемым взглядом. И до меня доходит — десять минут назад Акинфеев целовался с ней, зажимал на сцене у всех на глазах, трогал, обнимал, вжимал в себя совсем как мгновение назад сам льнул ко мне. Какого чёрта?..       — Нам нужно идти, — я не успеваю придти в себя, не успеваю сказать ни слова, а Герун уже дёргает его за руку и тащит за собой, податливого и сонного. А я стою в полутьме, чувствуя себя конченным идиотом.       Блядский самогон и Игорь Акинфеев. Блядская деревня.