Дикая малина

      Болело всё — голова, спина, руки. Даже пальцы ног, укрытые одеялом, и те жалобно скукожились и поджались. Игорь открывал и закрывал рот, не в силах открыть глаза, надеясь на скорую смерть. Но смерть не приходила. Вместо этого с боку от него кто-то пошевелился и тронул его за плечо, заставляя перевернуться.       — Давай, пьянчужка, вот так, — он узнал голос Кати, заботливый и тихий, и неожиданно ранний, неуместный для пробуждения в одной с ним кровати. Если только…       С деревянного потолка предбанника на Игоря смотрел выпотрошенный им улей, из которого он самолично выкурил всех ос ещё прошлой весной. Ощупав мягкое под спиной, он сообразил, что лежит на фуфайках, сложенных наподобие матраса посреди дощатого пола в банной прихожей.       — Мы тут с ночи? — спросил он охрипшим голосом. Каждое движение — рукой или челюстью — отдавалось в голове резкой болью. — Шшш… Господи, я хочу умереть.       — Ну, хоть неповадно будет на дискотеках напиваться и девчонок по углам зажимать, — тут же отозвалась Герун. Разместившись рядом, она опёрлась локтем о доски и с нескрываемым интересом наблюдала за тем, как в ужасе расширяются глаза Акинфеева, становясь похожими на большие плашки.       — Господи, господи, господи, — шептал он через боль. — Прости меня, пожалуйста.       — А, всё-таки помнишь, — не без издёвки протянула она. — Всё помнишь или только это?       Игорь замолчал. Всё. Он помнил всё от начала до конца, с первой стопки до последнего взгляда на Дзюбу. Грёбаный алкоголь развязал ему руки, оставив на прощание множество постыдных воспоминаний.       — Всё помню, — обречённо просипел Акинфеев. — Дай попить чего-нибудь или убей сразу.       В раскрытую ладонь ему лёг алюминиевый ковш, доверху наполненный водой. Игорь припал губами к холодному краю и принялся жадно пить большими глотками. Он поперхнулся и, закашлявшись, застонал от пронзившей его голову боли.       — Как гвоздей в череп набили, — пожаловался он, снова откидываясь на фуфайки. Вдруг тело его застыло и вытянулось по струнке. — А бабушка, — с ужасом в голосе обратился он к подруге, — она знает, где мы?       Катя молча качнула головой, не прекращая улыбаться, Игорь с благодарностью сжал её руку.       — Спасибо, — прошептал он. — Большое.       — Ерунда, — отмахнулась она. — Ты мне лучше скажи, что ты собираешься говорить не бабушке, а Дзюбе.       В предбаннике повисла тишина, было слышно лишь тяжёлое сопение Акинфеева, уткнувшегося носом в прохладное нутро телогрейки.       — Не знаю, — его голос звучал жалобно и глухо. — Он от меня как от прокажённого шарахнулся…       — Что не удивительно, учитывая какое вокруг тебя стоит амбре, — назидательно заметила Герун, укрывая Акинфеева сверху тонкой ветровкой. — Ну и его ориентацию, конечно. Зря что ли он с Гелкой весь вечер тёрся.       — Ага, — отозвался Игорь, не поднимая головы, борясь с разрастающейся пустотой на месте замирающего в страхе сердца.

***

      Они собрались на холме ближе к вечеру, когда полуденный зной рассеялся и сменился призрачной дымкой тумана, потянувшейся со стороны реки. Дзюба пришёл позже всех. Он провожал Гелу до дома, помогая тащить собранные в саду яблоки. Алан, получивший от сестры тучу нелицеприятных описаний, благополучно свинтил на холм, благородно предоставив Артёму возможность побыть наедине с предметом его воздыхания. Не сказать, чтобы Дзюбе сильно требовалась его помощь… К тому же, яблок было много, и каждый раз, доверху нагружая велосипедный багажник, Артём поминал благородство Алана недобрым словом.       Он живо окинул ребят взглядом, бросив радостное «Бамос», которое подцепил от дяди Дзагоевых, хотя не знал ни языка, ни перевода, тут же заметил Игоря, стоящего к нему спиной, о чём-то разговаривающего с Лёшей (или Антошей?) Миранчуком, и принялся стягивать треники, под которыми обнаружились спортивные шорты.       — Ну, Дзюба, готовься. Мы вас сегодня порвём на шведский флаг, — растягивая в улыбке пухлые губы, заявил Смолов, удерживая в руках футбольный мяч Акинфеева.       — С чего бы? — усмехаясь, откликнулся Артём. За всё время их противостояния, Смолов, который то и дело выступал в команде с Миранчуками, ни разу не смог одержать победу над его командой.       — С того бы, — всё также сладко улыбаясь, протянул Федя. Его глаза стрельнули в сторону, где Игорь стоял в окружении близнецов о чём-то споривших. «Цу-е-фа!» — разгадывались между собой Антон и Лёшка, пока один из них не одержал победу, затупив ножницы другого своим камнем.       — Йес! — победивший близнец вскинул кулак вверх и, заметив смотрящего на себя Дзюбу, помахал ему. — Эй, капитан, я с вами!       — В смысле… зачем? — отупело спросил Дзюба.       — Ну дык как же, — довольно отозвался Смолов: — Игорь был ваш — стал наш, а Тоха был наш — а стал ваш. Дошло? Или городские так быстро не соображают?       Дзюба недовольно поморщился. Ох уж эта Смоловская ксенофобия, раздражала до зубного скрежета, но была не в пример ошарашившей Артёма новости.       — Как ваш? — только и смог выговорить он. Его взгляд метнулся к Игорю, который, казалось, упорно не замечал его присутствия.       — Да вот так! — раздражённо бросил Федька, отходя в сторону. — Теперь будет играть за нас, так что мы вас выдерем, как миленьких. Самого сильного игрока просрал, Дзюба, — и, засмеявшись, Смолов пошёл к центру поля, водружая мяч на скошенную траву.       Артём так и остался стоять у кромки поля, не сводя глаз со спины Акинфеева, который не спеша натягивал вратарские перчатки, намереваясь играть за команду противника. Он вёл себя так, словно ничего не произошло, словно это в порядке вещей — взять и переметнуться на сторону, уйти, не сказав ни слова, предать и стать близким кому-то другому. Артём не мог поверить, но, когда Игорь, улыбнувшись Федьке, точно родному, встал в ворота его команды, отрицание сменилось гневом — как он мог?       Алан разыграл мяч с Лёшей и тут же понёсся по полю к импровизированным воротам, спаянным из металлических труб, в которых второй близнец занял выжидательную позицию. Головин попытался отнять мяч, но Дзагоев обвёл его так же ловко, как и Ерохина, пропуская мяч между ног защитников. Удар — и длинные пальцы Миранчука соскальзывают, пропуская первый гол.       — Один — ноль! — радостно кричит с другого конца поля Смолов, приобнимая Акинфеева за плечи, отчего Дзюбе хочется познакомить его сладкую улыбку с собственным кулаком. — Я же говорил!       Следующим голом команда Федьки обязана ногам Головина, заплетающимся и теряющим мяч. Смолов обвёл Сашку в два счёта, тот споткнулся о его ноги и повалился на землю. Ерохин, вместо того, чтобы броситься следом за противником, кинулся поднимать брата, так что Артём оказался единственной преградой между летящим мячом и воротами, в которых Миранчук сопли жевал. Иначе как ещё объяснить то, что мяч проскочил у него между ног?       — Блядский дух! — выкрикнул Артём, обращаясь ко всем разом. Ответом ему были потупленные взоры товарищей и полная превосходства ухмылка Смолова. — Сашка, кончай спотыкаться. Что с тобой сегодня?       Головин промолчал, со страхом взглянул на Дзюбу и тут же отвернулся, прячась за спиной Ерохина.       — Оставь его, — вступился тот за брата. — Нормально всё будет, разыграется.       Артёму хотелось ответить что-нибудь недовольное, обидное и жёсткое, но вместо этого он пнул землю ногой и поплёлся разводить мяч. Без Акинфеева их команда играла как стадо овец против стаи волков. Со стороны своих ворот Игорь то и дело раздавал им указания: «Тёма, левее! Саня, у тебя фланг открыт! Ерохин, куда ты, блин, лезешь?!» А теперь он стоял на другом конце поля, защищал чужие ворота и за всё время игры ни разу не посмотрел на Дзюбу.       Сашка пнул Артёму мяч и тот понёсся вперёд, ведомый обидой и злостью. Он не без труда обвёл Смолова, плечом снёс со своего пути низкорослого Дзагоева и почти сбил с ног Миранчука, когда оказался лицом к лицу с Игорем. Тот принял выжидающую стойку, расставив ноги и удерживая руки на уровне груди, и смотрел на мяч, не на Артёма, что раззадорило Дзюбу ещё сильнее. Сделав замах ногой, Дзюба ударил по мячу, отправив его в ворота на дикой скорости. Акинфеев не успел закрыться руками прежде, чем мяч прилетел ему в лицо. Раздался громкий шлепок и, охнув от боли, Игорь схватился за нос, из которого капля по капле начала капать кровь. Игорь согнулся, всеми силами борясь с рвущимся наружу стоном. Ребята бежали к нему, а Артём, точно оглушённый, стоял на месте, испуганный и потерянный. Его развеявшаяся в мгновение злость превратилась в неверие: «Я не мог этого сделать…» Но взгляд Смолова, полный презрения, бледные лица Миранчуков и размазанная кровь по лицу Акинфеева — всё говорило об обратном.       — Игорь… — тихо позвал Артём, найдя в себе смелость приблизиться.       — Иди к чёрту, Дзюба.