Дикая малина

      Артём вертелся в кровати, борясь с желанием пролезть через проклятую малину и выспросить у бабушки Акинфеева, как чувствует себя Игорь. Он мало верил словам мальчишек; он знал, видел сам, как вечером Игорь вышел на крыльцо, ополоснул лицо из бочки и тут же ушёл обратно. Он не лежал в сенях, прибитый приступом острой боли, не держался за побитый нос, беззвучно проклиная Дзюбу. Хотя за последнее Артём не стал бы ручаться. Но что, если он в самом деле никогда не простит его? Ведь такого друга ему никогда не найти! И Игорь, кажется, любит его...? Выносит его капризы, не презирает за детские шалости, всегда понимает его глупые шутки, а как он смеётся, запрокинув голову, подставляя лицо солнцу, и жмурится, когда очередной яркий луч касается его глаз, в которых при взгляде на Артёма столько тепла, столько нежности… Дзюба всю ночь под своим одеялом поворачивался с правого бока на левый, с левого на правый — не мог заснуть. То, разметавшись по смятой простыне, он почти вслух ругал себя; то, утихнув, решал ни о чём не думать — и всё думал. И горел; и к утру влюбился в Акинфеева по уши.       Стемнело. Загорелась и погасла на небе первая звезда. Следом вторая и третья, и мириады звёзд вторили ей, блистая на небе из чёрного бархата. Отражая далёкий свет горячей звёзды, преломляя его в свой, холодный, они проникали в самое сердце, мерно бьющееся в предвестии смертной агонии. Затишье перед бурей. Обманывая разум, успокаивая ложью душу, сердце билось, ведомое сладкой, неоправданной ничем надеждой. А в минуты слабости оно вдруг срывалось вскачь и гнало, гнало вперёд, отрекаясь, презирая, захлёбываясь желанием. Оно будило и вело через дверной проём в темный коридор с дощатым полом, на веранду, выходящую во двор, и дальше по тропе мимо грядок, мимо кустов растущей дикой малины, усаживало на скамью и приказывало ждать. Неизвестно чего.       Артём вдохнул прохладный августовский воздух. Говорят, ночью дышать легче, потому что ночь прозрачнее дня. Через неё он мог мыслями потянуться к дому Акинфеевых и через приоткрытое в зал окно забраться внутрь, чтобы свернуть налево и упереться в дверь, ведущую в комнату Игоря. Игорь спал, на этом мысли Артёма прерывались.       Всё было так непросто. Дзюба никогда не целовал мальчишек. Девчонок, если признаться, тоже. За всё время, проведённое с Гелой, он ни разу не позволил себе коснуться её, робел, стеснялся. А Игоря касаться было приятно и легко. Понял бы это Артём, не прилипни Акинфеев к его губам в тот дурацкий вечер? Холодный, пропахший самогоном, совершенно потерянный — Артём то и дело крутил в голове его образ, временами решая, что сходит с ума. Тогда ночь на скамейке под окнами чужого дома успокаивала его, позволяла быть ближе, потому что сам Акинфеев не позволял. Он не приходил на холм, сторонился Артёма, а столкнувшись с ним нос к носу, отводил взгляд, пряча глаза, шагая дальше. Словно Артёма и не было вовсе, не было между ними дружбы и этого неловкого, непонятного чувства, согревающего и одновременно гнетущего.       Треснула ветка, вспорхнула и улетела, взмахнув крылом, мелкая птица, прятавшаяся в малиновом кусте. Запах ягод тянулся от дома к дому, сладкий, душистый. Он сплетался с ночной прохладой, пока Артём клевал носом, в безотчётной потребности чужого тепла прячась в темноте, точно покаявшийся в тяжком зле грешник. Артём дышал, ждал, надеялся.       Что-то было не так. Он приоткрыл глаза, потянув носом. Гарь, отдававшая жжёным, быстро распространялась по саду. Встряхнувшись, Дзюба поднялся на ноги, пытаясь уловить источник резкого запаха. Он пах не костром, бойко пляшущим по поленьям, но опасной, смертельной стихией, пожирающей всё живое и мёртвое на своём пути. Взглянув на дом, Артём не поверил своим глазам. В крохотном запылённом окошке, ведущем к сараю, что примыкал к дому, горело пламя. Языки его, то большие, то маленькие, метались за стеклом, искры, выбрасываемые им в воздух, тлели, поджигая соломенную крышу.       Пожар, — пронеслось в голове прежде, чем ноги сорвались на бег. Во рту пересохло, и вместо крика из горла вырвался лишь придушенный хрип. Артём дёрнул на себя входную дверь и, оказавшись в темноте коридора, едва не потерялся, по памяти побрёл, спотыкаясь о невидимые углы и расставленные по двору сапоги и мешки с овощами, точно слепой котёнок ощупывая стены, подгоняемый бьющимся в груди сердцем.       Стоявшая в доме тишина оглушала.       — Игорь! — позвал Артём сипло. — Игорь! — уже громче.       Тихо. Несколько ужасно долгих секунд и внезапно спасительное «Артём?» сбоку.       Акинфеев стоял в дверях своей комнаты, силуэт его вырисовывался чёрным на фоне окна с гуляющей в нём серебристой луной.       — Ты что здесь делаешь?       — С…сарай горит, — спотыкаясь о слова, точно о пороги, выдохнул Артём.       Он мог поклясться, что лицо Игоря вытянулось и побледнело в этот миг, хотя не различал в темноте его черт. Акинфеев дёрнулся вперёд, спохватился и, развернувшись на месте, кинулся через чёрный коридор к ещё одной двери через которую слышалось тихое сопение спящего человека.       — Баб! — услышал Артём. — Баб, проснись, пожалуйста!       К моменту, когда бабушка Акинфеева, спросонья не сразу распознавшая внука, поняла, что Игорь пытается ей сказать, пламя уже охватило большую часть сарая и хлев, из которого Дзюба, поминая Бога всуе, пытался вывести упрямую козу, напуганную треском осыпающейся крыши.       Игорь выскочил на улицу в одних шортах и принялся выгонять из курятника перепуганных куриц. Он бежал по дощатому полу, сверкая голыми пятками, бешено оглядываясь по сторонам и стараясь не раздавить цыплят. Артём счёл бы это милым, не приложись Акинфеев головой о дверной косяк в момент, когда одна из балок, перегорев посередине, рухнула в метре от него, рассыпая по двору столп жгучих искр.       Жар становился невыносимее, огонь ближе. Он подбирался к сеням, охватывая всё большую территорию. Завидев языки пламени, лижущие верх крыши, соседи повылазили из домов — кто-то помогал тушить, другие кричали, что дозвонились пожарным. Зная, что от райцентра до деревни, без малого полчаса езды по расхлябанной просёлочной дороге, Артём был уверен, что пожарным останется только разгребать угли, в которые дом Акинфеевых грозился превратиться с минуты на минуту.       Игорь, с лицом и руками перемазанными сажей, выскользнул из дверей, неся за плечами куль, связанный на манер мешка из кроватной наволочки.        — Где бабушка? — кашляя, крикнул он Артёму, пока тот пытался затушить огонь, поливая его принесённым из бани ведром воды. Кто-то из соседских мужиков притащил бадью, доверху заполненную протухшей болотной жижей, отец Дзагоевых вместе с сыном и Миранчуками лил воду из шланга, прикреплённого к цистерне на грузовике с надписью «Молоко». Но пламя взбиралось всё выше, и как бы они ни старались, все понимали — дом уже не спасти.        — Я думал, с тобой, — Дзюба, выплеснув воду в огонь, обернулся к Игорю и хотел было бежать наполнять ведро снова, но замер, увидев испуг на его лице.        — Нет, — выдохнул Акинфеев тихо и жалобно, а затем, бросив куль с плеч на землю, рванул в сторону дома.        — Игорь, стой!       Артём нёсся вслед за ним в момент, когда окно спальни с треском лопнуло, выпустив на улицу порцию искр и жара. Игорь в ужасе отпрянул, увидев, как огонь пожирает дом изнутри. В эту секунду кто-то высокий перехватил его поперёк груди, удерживая подальше от пожара, а Дзюба, извернувшись, бросился мимо горящих балок в дверь, по объятому пламенем коридору. Он слышал, как кто-то выкрикнул его имя, но не обернулся.       Дышать было невыносимо. Воздух обжигал лёгкие так же сильно, как огонь, лизнувший его руку, пока Артём пробирался в заваленный проём кухни. Он нашёл Зою Дмитриевну в полуобморочном состоянии, съехавшую по стене вниз и сжимавшую в руках старую коробку, в которую она крепко вцепилась бледными онемевшими пальцами. Дзюба пытался её поднять, но жар, охвативший дом, казалось, выжал из него все силы, испарил, точно воду. Прежде, чем сознание его ухнуло в чёрную пропасть, он склонился над женщиной, закрывая её своим телом и слыша треск разъедаемого огнём дерева. На мгновение ему показалось, что среди гари и острого запаха копоти, он ясно различил аромат дикой малины.