Дикая малина

POV Игорь

      В нашей семье в Бога никто не верит. Бабушка — воспитанница гимназии и учитель физики — красный угол в доме хранила как воспоминание о муже, погибшем на войне и построившем этот дом в начале тридцатых годов. Сам я никогда не нуждался в вере и силе, работу которой не мог ни увидеть, ни подтвердить. И когда обугленная до черноты крыша догорала, грозясь вот-вот провалиться вниз, я молился безотчетливо, бессознательно. Богу или чёрту. Кому угодно. Спина Артёма последний раз мелькнула в дверном проёме и исчезла, а я безвольно повис в руках старшего Дзагоева.       «Пожалуйста, — шептал в голове моей голос. — Не забирай их. Не отнимай у меня последнее. Не оставляй меня одного».       Грохнула и разлетелась в щепки стена сарая, шипели огненные язычки, залитые водой, но большие, забравшиеся на карниз, горели, и дерево трещало, чернело, превращая жизнь нашу в угли.       Что, если бабушки не станет? Я вцепился руками в волосы и, что было силы, сжал. Страх сковывал тело, оплетал сердце холодными, как лёд, щупальцами. Жизнь, что никогда не была простой, стала вдруг невыносимой. Хотелось закричать, разозлиться и кинуться в огонь, в этот миг забирающий единственно важных мне людей. Но я стоял, окаменевший, будто прирос к месту, и понял, что чужие руки больше не держат меня только тогда, когда две высокие, согнутые фигуры, накрытые чем-то наподобие ватников, скользнули вглубь пожара, точно крылатые тени.       Скользнули и исчезли в нём. Пожар поглотил всех.       Я стоял и смотрел. Ждал и боялся, что ждать больше нечего. Время, каждая секунда которого мерилась золотом, тянулось мучительно долго. Жизнь должна была промелькнуть перед глазами, но вместо этого мелькали лишь огненные всполохи. Уши заложило, чужие крики, страдальческий скрип погибавшего дома, протяжное коровье мычание — всё слилось в белый шум на фоне грохочущего в груди сердца. Раз за разом взгляд с надеждой цеплялся за фантомы, создаваемые очертаниями объятого пламенем коридора. Но никто не выходил, и тревога перерастала в отчаяние.       — Сюда! — закричал кто-то с другой стороны дома. Несколько мужчин и женщин бежало в ту сторону, оттесняя меня, едва не сбивая с ног. Я кинулся за ними, но за чужими головами видел лишь очертания толпы, на руки принимающую тела из выбитого окна на месте некогда нашей кухни. Вслед за тем, вылезли двое в изрядно погоревших фуфайках и спрыгнули на землю. Скрючившись пополам, они натужно кашляли, едва успевая делать тяжёлые, с присвистом вздохи.       — Живой, — сказал кто-то из толпы, обступившей тела.       — Берите на руки…       — Надо в больницу везти скорее…       — Побейте по щекам…       — Очухается…       Я с трудом прорвался вглубь. Кто-то, потянув меня за шиворот, протолкнул вперёд, и я нос к носу оказался с мертвенно бледным Дзюбой. Его широко распахнутые глаза лихорадочно блестели в свете догоравшего дома. Женщины помогли ему снять футболку и теперь обливали холодной водой. Дзюба дрожал, но от тела его шёл пар. Посиневшие губы слабо шевелились. Он силился что-то сказать, но вместо этого разразился грудным кашлем.       — Игорь, — меня резко дёрнули за рукав, заставляя обернуться. Мария Павловна, сжимая в руках сумку, стояла надо мной с растрепанными волосами и спадавшей с плеч кофтой, накинутой поверх сорочки.       — С бабушкой всё будет хорошо. Дядя Миша Смолов везёт нас в больницу в райцентр. Я поеду с ней…       — Но…       — Послушай, — она схватила меня за плечи и чуть встряхнула, приводя в чувство. — Игорь, ты остаешься за главного. Я позвоню из больницы. Хозяйство на тебе, Артём на тебе. Мы скоро вернёмся. Не переживай, бабушка у тебя кремень, а я с ней. Времени нет. Будь умницей.       Она быстро поцеловала меня в лоб и исчезла, прорвавшись через толпу. Минуту спустя звук мотора Смоловской «буханки» прорезал ночной воздух.

***

      К полуночи разразилась гроза. Молнии сверкали, прорезая небо яркими вспышками, прокатываясь гулким эхом и рокочущим громом. Свернувшись калачиком на чужой постели, Игорь не мог сомкнуть глаз. Он отвернулся от окна, чтобы не видеть пугающих всполохов, зажал уши, чтобы не слышать шум раскатов. Укрывшись с головой тонким одеялом, он дрожал в испуге, на краткие минуты впадая в забытье. Сознание, усталое, вязкое, точно ириска, постоянно подводило его.       Балансируя между полусном и бдением, Игорь неожиданно почувствовал, как кровать с другого края прогнулась под чужим весом, и тело, тёплое, отдающее запахом гари, прижалось к нему со спины.       — Прости меня, — шепот тихий и сбивчивый коснулся его уха. — Пожалуйста… Я…       Тяжёлая рука легла ему на грудь и крепко сжала, точно хватаясь за соломинку. У Игоря была лишь пара мгновений, чтобы решиться, и, слепо доверяя сердцу, прильнуть спиной к вздымающейся груди.       — Артём, — позвал он сквозь мрак комнаты.       — Что?       — Я боюсь тебя потерять.       Стрельнула и тут же погасла за окном вспышка молнии. Игорь сжался, ожидая нисходящий поток грохота, брошенный непогодой вслед, но Артём обнял его крепче, укрывая собой, пряча от несправедливого и страшного мира.       — Боишься? — спросил он. Игорь молча кивнул. — Я буду с тобой. Не отдам тебя… Никому.       Гремит гром, но Игорь его точно не слышит. Грохот перекрывает тепло губ, что нежно касаются уха и шеи, зубы прикусывают кожу на ключице, нос утыкается в голое плечо. Узел, крепко скрученный в районе груди, тянется, жжётся, и Игоря вдруг прорывает. Сначала сухим всхлипом, а после молчаливыми слезами, что льются безостановочно. И узел слабеет, распутывается и окончательно рвётся, когда Артём заставляет посмотреть на себя и целует — сначала солёные дорожки слёз, а после губы — мягкие, мокрые, родные.       — Я люблю тебя, — выдыхает он. Игорь обнимает его, прижимается, прячась за широкой спиной, зарываясь пальцами в тёмные волосы. Он хватает ртом воздух, когда язык Артёма проходится по острой скуле, и ощущает почти сумасшедшее счастье. И тоже любит.