Дикая малина

      Мир оставался прежним при том, что всё в нём неумолимо менялось. Менялись дни и ночи; менялось то, чем Артём наполнял их; его расписание менялось тоже — и утро теперь приходило не в обед, а с восходом солнца, и ночь наступала за пару часов до рассвета. Менялось лёгкое, непринужденное отношение к жизни; менялась степень вверенной ему ответственности, но больше всего менялся сам Артём.       По вечерам, обнимая Игоря, зарываясь носом в ёжик светлых волос, он задавался вопросом — насколько ненормально любить другого мужчину и что будет, если кто-то узнает об этом? Артём не спрашивал вслух и не сомневался, хотя и не считал себя образцом правильности. Но как и всю свою жизнь до этого часа, он поступал так, как велело ему его сердце, безрассудное и шальное, порой неразумное, но верное и непреклонно любящее.       Вся работа в доме легла на их плечи. Артём, ровным счётом не понимающий в ней ничего, во всём доверялся Игорю, который чувствовал себя в заботах точно рыба в воде. Игорь шёл за водой — Артём нёс за ним вёдра, Игорь рубил дрова — Артём складывал их ровной стенкой. В больницу к бабушке Акинфеева Дзюба вёз Игоря на ржавом багажнике старого «Аиста», заботливо объезжая кочки. В коровнике он разбрасывал сено с такой залихватской силой, что соседские бабы вздёрнулись бы от зависти, увидев, как в полуденный зной струится пот по его широкой, бронзовой от загара спине. Но зрелище это было им не доступно, и только Игорь, широко улыбаясь до крошечных лучиков вокруг карих глаз, смотрел на Артёма, оперевшись на древко заточенных вил. А в сумерках, забираясь в малину, Дзюба осваивал непростую науку сбора ягод без их поедания. Работа адская и трудновыполнимая, и если бы не Игорь, каждый раз награждающий его поцелуями, дно бидона так и осталось бы незаполненным.       Спустя неделю после пожара, когда Мария Павловна и Зоя Дмитриевна благополучно вернулись домой, разбирая ворох сваленных в сенях старых тряпок, Артём вдруг услышал громкое и резкое «Нет» из-за приоткрытой двери бабушкиной спальни. Дзюба считал подслушивание делом неблагородным, но всегда проигрывал совестью, идя на поводу любопытства. Он тихо шагнул в сторону двери, стараясь не скрипеть половицами, и, затаив дыхание, слушал.       — …места и без нас мало.       — Уж сколько да ни есть. Положи, — кряхтение и шебуршание.       — Маша, отдай. Негоже нам жить в одном доме.       — Негоже? Ну, ты выдумала, — рассмеялась бабушка Дзюбы, а затем добавила так зло, что Артём с трудом мог поверить, от кого это слышит: — Нам по семьдесят лет почти, а ты мне всё про негоже! Когда молодые — негоже, когда вдовы — негоже. А когда гоже, Зоинька? Когда?.. Нам ведь помирать скоро, так что мне с тобой на том свете быть? Я ведь знаю, ты в Бога не веришь.       — Судьба, выходит, такая, — выдохнула Зоя Дмитриевна. Скрипнули пружины кровати, словно усталое тело опустилось на перину.       — Ты — моя судьба… — тишина сменилась тихим шорохом, — а остальные пусть, коли надо, и́дут к чёрту.       — Ох и дурочка ты, Маша.       — Какая есть у тебя, Зоя Дмитревна, какая есть…       Выйдя во двор, Артём, заторможено подпинывая камушек, сел на скамью. Он сверлил взглядом землю и ползущую по грядам гусеницу. Он силился понять и не мог поверить, но увидев открывающего калитку Игоря, вдруг поднялся, улыбнулся тому радостно и пошёл навстречу, чтобы принять из рук его полные воды вёдра. Ни в тот день, ни после, он не заговаривал об услышанном, но всегда помнил и радовался, что его «негоже» пришло к нему вовремя.

***

      Облокотившись о забор, Федька Смолов развязно улыбался насупленной Гелке. Они рассуждали о правдивости слухов — правда ли, что на берегу озера за Черёмушками водятся человекообразные амфибии. Федька клялся и божился, что видел их собственными глазами, Гелка то отмахивалась, то отшучивалась, но в итоге сдалась и согласилась пойти проверить и, если нужно, искупаться, лишь бы ткнуть Федьку носом в собственное враньё. Смолов был доволен и счастлив. Он нёсся за Гелкой почти вприпрыжку, пока Катька, стоя с Игорем поодаль, хмуро провожала их взглядом.       — Не смотри, — сказал Акинфеев тихо. Катя вздрогнула и повернулась к нему. — Глаза выколешь.       — Сам-то, — правый уголок её губ приподнялся, — на Дзюбе скоро дырку протрёшь.       — Мне положено, — отозвался Игорь. В голосе его слышалась неприкрытая гордость. — Я не протираю, я слежу.       — Чтобы на нём бешеные собаки не уехали? — Катька фыркнула и прикрыла рот кулачком. — Сдался кому твой Дзюба. Он как Гелку отослал, так та сразу к Фёдору прилипла, как пиявка. Кому он, кроме тебя, ещё нужен?       — А Фёдор твой, что ни девчонка — то радость. Нужно вот оно тебе, счастье такое?       Катька что-то неразборчиво пробурчала в ответ, потеплее укутываясь в акинфеевскую джинсовку. Игорь приобнял её, прижимаясь плечом, на которое она тут же опустила голову. Вечер стоял по-августовски прохладный и тихий, только стрекотание сверчков разносилось по округе да редкий лай дворовых собак, заметивших случайно бредущих прохожих. Артём сидел возле плетня у дома Дзагоевых, рядом с ним примостился Алан. Они негромко разговаривали о чём-то, при том Алан говорил быстрее и больше, а Дзюба успевал между его репликами лузгать семечки, выковыривая их из сорванной головки подсолнуха.       — …И я никак не пойму, с кем она. Стоят вон с Игорем обжимаются, — озадаченно почесал затылок Дзагоев.       — Это у них дружеское, — со знанием дела ответил Дзюба. — Они с детства вместе. Вот тебе настоящее доказательство дружбы между мужчиной и женщиной. Нет у них ничего.       — А то ты знаешь? — недоверчиво покосился на друга Алан.       — Знаю.       — Откуда?       — Знаю и всё.       — Игорь сказал?       — Слушай, Алан, — повернувшись к Дзагоеву, серьёзно начал Артём. — Пошёл бы ты… и сам спросил.       — Ну… — Дзагоев замялся.       — Что «ну»?       — Страшно, — признался Алан, опустив голову. — Отошьёт.       — Вот и будешь бояться до старости и помрёшь один, — Артём выплюнул последнюю семечку, отбросил в сторону пустую головку подсолнуха и встал. — Делай, как говорю. Любовь, она, знаешь, штука такая, приятная. Можно и рискнуть.       — Тоже мне любовник-профессионал, — улыбнулся Дзагоев. — Пошли что ли до озера сходим? А то знаю я этого Федьку, наделает там с Гелкой делов, а мне потом за неё оправдывайся. Отец мне голову оторвёт, если узнает, что я её одну с мальчишкой вечером оставил.       — Ты иди, — отмахнулся Артём. — С Катькой. А у нас с Игорьком дела, — друзья подошли к парочке, вздыхающей на вид черёмушкинского пригорка. Опустив руку Игорю на пояс, Дзюба по-хозяйски притянул его к себе. — Пойдём? Поздно уже. Завтра ещё сено косить. Если я опять из-за тебя не высплюсь…       — Даже не надейся, — Игорь довольно прижался в ответ. Его не смущал ни раздражённый взгляд Катьки, ни вопрошающий вид Дзагоева.       — А я? — недовольно сложив руки на груди, спросила Герун.       — А ты вон с Аланом прогуляйся до озера, — назидательно ответил Дзюба, — помоги ему защитить честь сестры, — Катька насупилась только сильнее, но идея ей, кажется, пришлась по душе.       — Спокойной ночи, — попрощался Игорь.       — Спокойной, голубки, — уже миролюбивее отозвалась Герун, прихватывая Алана под руку. — Пошли, спасём твою сестрицу непутёвую.       Артём, крепче сжимая плечо Акинфеева, побрёл с ним вверх по тропе, ведущей на единственную в Черёмушках улицу. Он повернул голову, чтобы губами коснуться бьющейся жилки на виске Игоря и увидеть в полутьме, как тот, блаженно прикрыв глаза, улыбается.       — Хочу вечное лето, — устало проговорил он. Акинфеев кивнул, промолчав. Вечное лето для него складывалось в мечту, о несбыточности которой Игорь боялся думать.