Дикая малина

Снег. Машину потряхивает на выросших из-под земли колдобинах, укрытых плотным белым одеялом. Серебристые завитушки с присвистом проносятся мимо, изредка ударяясь об окно кабины. Мотор ревёт и трясётся, словно не в силах выдержать путь по морозному насту, но не сдаётся. Стойкий оловянный солдатик в мире отечественного машиностроения. По белоснежной глади метёт. Чуть приподнимая от замёрзшей корки снежинки, ветер срывает их и несёт по полю, кружит, играет, гонит по чистой равнине глухих снегов. Машину вновь подбрасывает на ухабе, и в этот раз сумка с вещами шлёпается с колен вниз, под пыльную, ободранную панель. Тихую ругань пассажира заглушает дребезжание гаечных ключей, канистр и всего, что может раскрутиться и оторваться в ржавом кузове старенького УАЗика. Водитель смело наяривает баранку, таща её то вправо, то влево. Колеса буксуют в снегу, но с каждым новым рывком несут машину всё дальше от города, всё ближе к деревне.

***

      Артём не собирался ехать в деревню. Ему не нужен был этот старый дом, вид которого не вызывал ничего, кроме печальных, давно остывших воспоминаний. Он никогда по-настоящему не был близок с бабушкой и, с тех пор как видел её последний раз двенадцать лет назад, больше не навещал ни разу. Он был слишком занят, потому что вся его жизнь до тридцати лет — это нескончаемые споры с матерью, болезненная любовь которой граничила с ненавистью. В среду, через одиннадцать дней после получения завещания, Артём закинул сменные вещи в спортивную сумку, надел зимние кроссовки, куртку и шапку и вышел на холодную Московскую улицу, чтобы с двумя пересадками, на Серпуховской и Новослободской, добраться до работы.       Он вошёл в стеклянные двери с приклеенным на них расписанием, в котором значилось и его имя:

Дзюба А.С. — футбол (женская команда), вторник — суббота, 12:45 — 20:00.

      Дзюба проскользнул мимо вахтерши и мило беседующего с ней седого охранника, свернул в узкий коридор и, дойдя до выкрашенной в отвратительно серый цвет двери, толкнул её, переступая порог своего кабинета.       — Здаров, — раздалось от окна прежде, чем Артём успел оглядеться. Светлая макушка, видневшаяся из-за кипы сгрудившихся на столе кубков, приподнялась. Голубые глаза, живые и любопытные, в совершенстве отражающие всю натуру человека которому принадлежали, стрельнули в сторону Дзюбы и тут же опустились вниз, к столу, где мгновение назад бегали по печатным строчкам.       — Привет, — устало отозвался Артём, вешая куртку на пальчик вешалки.       — Что нового? — стандартно-утренний вопрос от Кокорина. Он всё ещё продолжал читать статью в спортивном журнале, что, впрочем, не мешало ему вести дружеский, мало к чему обязывающий диалог.       — Ничего, — ответил Артём скорее по привычке, чем по факту, и не соврал. Со вчерашнего рабочего утра ничего нового с ним не случилось.       — Слышал, к нам переводят запас ЦСКА?       — Юношескую? Их разве не в Останкинскую?       — Не, — Кокорин оторвал взгляд от журнала, устало протянул ноги, так, что носки его кроссовок показались из-под стола, и посмотрел на коллегу: — У них, говорят, какой-то хрен в качестве тренера. Саламыч обещал, что он нас всех тут построит.       — Саламыч же первый и даст ему в тыкву, если он попробует наводить тут свои порядки.       Кокорин одобрительно фыркнул и замолчал, углубившись в чтение. Артём, воспользовавшись минутой покоя, быстро пролистал электронную почту, убедившись, что никаких неожиданных извещений из далёкого прошлого на ней нет.       Ближе к обеду явился Черышев в обнимку с Фернандасом, который второй месяц пытался пройти стажировку у «футбольного светоча» их богом забытого района. Одному Денису было известно, что за тренировки он устраивал Марио, дабы убедиться в его квалификации. Саламыч уже после первого месяца махнул на них рукой. Команды играли, результаты намечались — всё шло отлично. Пока на пороге их кабинета не появился Алан Дзагоев…       Он свалился, точно снег на голову, и увидев его, Артём вдруг подумал — такое однажды уже приключалось. Двенадцать лет назад, в деревне Черёмушки, жарким летним днём.