Дикая малина

Жизнь — это то, что происходит вокруг, пока ты строишь другие планы. Джон Леннон.

Лето, 1998

      Полдень. Поезд мчится на северо-восток, по направлению к Полтаве. Деревья скользят мимо окон, сливаясь в единое изумрудное полотно из крон и веток. Артём смотрит на них, но видит деревню. Черёмушки с их тихими вечерними улицами, которые наполняет стрёкот сверчков, едва сумерки сгустятся над домами; огни между резных деревянных ставень; запах прелых, лежалых яблок, которыми устлана земля в садах. Он едет прочь, и тонкая нить, связывающая его с местом, ставшим таким родным и таким знакомым, не рвётся, а становится лишь прочнее. Он уверен, что скоро вернётся. Клянётся жизнью перед Богом, что будет смелее, поступать начнёт правильнее и закончит всё, что завершить не успел. Судьба — канат, канат — лестница, он готов забраться по ней вверх, приложив тонну усилий. Он не видит преград, которых не в силах преодолеть, он видит будущее. Его будущее — Игорь.

Весна, 2001

      Вечер. Всё гораздо сложнее. Он морщится и трясёт головой, стараясь отогнать малоприятные мысли. Он чувствует вину за то, что так мало думает о «самом важном», хотя порой это тяжело и больно, настолько, что он запрещает себе думать об этом совсем, а потом… Если не думаешь, не значит, что не помнишь. Ерунда — фотографии, он наизусть помнит каждую родинку, каждую чёрточку и волосинку Игоря.       Кристинка права, если он позволит себе вспоминать и чувствовать, ему может стать легче, отпустить, но… Как можно отпустить кого-то настолько дорогого и близкого? Артём не знает, сможет ли ещё когда-нибудь полюбить кого-то так же сильно, как он любил Игоря. Он сомневается и думает, что не сможет пройти через все испытания ещё раз.       Можно считать это мазохизмом или глупой надеждой, или ещё Бог знает чем, но он сам не понимает того, что чувствует, даже думать на эту тему старается как можно меньше. Мать хорошо ему в этом помогает. Их новая питерская квартира с видом на обшарпанный дворик требует ремонта, и Артём драит, клеит, забивает, чистит, расставляет, что угодно, лишь бы материнская забота не вылилась в очередную истерику об ублюдке-отце, которого им пришлось бросить в Полтаве, чтобы «не пойти ко дну вместе с ним». Хотя в последние годы мысли о нём всё реже занимают материнскую голову, и всё чаще в ней роились заботы о том, куда бы пристроить единственного сына, жизнь которого ограничивалась стенами училища и дома.

Осень, 2005

      Полночь. Аромат новых кожаных сидений пополам с запахом травки щекочет ноздри и заставляет постоянно тереть покрасневший нос. Салон новенькой Тойоты сочится мерзкими, сладковатыми запахами, и у Артёма от этого крышу рвёт сильнее при каждом вдохе. А может, дело было в скорости, в сладкозвучном голосе Шакиры из колонок или в хлюпающих звуках мокрых поцелуев с заднего сиденья.       Он высовывает голову в окно и вместе с Шакирой орёт нечленораздельное:       — БАМО-О-ОС! — и тут же вдавливает в пол педаль газа. Кокорин на заднем сидении отрывается от шлюховатого кудрявого пацана, которого они сняли в клубе полчаса назад, и изображает счастливый вой кобеля после случки, думая, вероятно, что тоже подпевает.       Если б веселье не клокотало в горле, не лопалось на губах пузырьками шампанского, Артём обязательно бы спросил: «Эй, Кокора, дрочила ебучий, это ты напыхтел в моей тачке?» — и получил бы закономерный ответ: «Да ты уторченный в хлам, чувак! Мне не нужна дурь, я и так заводной».       Но сейчас было срать на все. В лицо шибануло горьковато-солёным ветром с Финского залива, пальцы, сжимающие шершавую кожу руля, стали слишком чувствительными, тело ныло ожиданием — отрыва на танцполе, ритма музыки вместо ударов сердца, безудержного траха, когда сбиваешься со счёту, сколько рук одновременно тебя трогают, сколько задниц тискаешь ты. Артём закрывает глаза, полагаясь на удачу и не надеясь на спасенье. Его смех несётся сквозь ночную мглу, сливаясь с шоссейным гулом, разрываясь бесчувственным эхом. Совсем иначе, чем громкий крик, брошенный в звёздное небо посреди засеянного пшеницей поля. Артём страдальчески выкрикивает «Игорь!», и в крике этом было больше жизни, чем в его самом громком придурошном «Бамос».

Зима, 2010

      Утро. В вагоне отчетливо воняло узбекскими специями — хотя вокруг не наблюдалось ни одного потенциального потребителя кинзы на завтрак. Да и вообще никого не наблюдалось. В пяти рядах впереди Артёма виднелась идеальная, волосок к волоску, седая макушка местной старосветской леди, а ещё дальше похмельно покачивался в проходе лысый, как луна, затылок с богатой историей черепно-мозговых травм. Остальные кресла пустовали.       Жутковато пустой поезд тащился по утреннему тоннелю метро, совершенно напрасно тормозя у каждой платформы — перенаселенный город будто вымер. Или поезд вместе с Артёмом завалился в пространственно-временную щель: обычно в это время люди стояли в проходах. И пахло, черт возьми, кофе.       Иногда Артёму казалось, что за пределами его точно выверенной траектории мир сходит с ума или всегда и был таким, безумным, а ему лишь удалось отыскать узкую надежную тропу через бездонные трясины. Стоило шагнуть в сторону, нарушить распорядок, как реальность бесилась, выдавала помехи и радиоактивные всплески, словно силилась вытолкнуть Артёма обратно в привычное русло. Или потопить безвозвратно.       Он добирается до рабочего кабинета, по дороге силясь не разорваться между жгучим желанием хлебнуть кофе и провалиться сквозь землю. Вахтёрша на входе провожает его спину непривычно участливым взглядом, охранник молча салютует, прихрапывая в будке. Грязная серая дверь оказывается открыта, и с порога плечи Артёма обхватывают стальные объятия Саламыча. Улыбка на его лице до неприличия дружелюбная.       — Познакомься… — начинает главный, тыча перед собой пальцем в низкорослую фигуру под копной чёрных волос.       — Да, не нужно, — не менее дружелюбно отзывается фигура и начинает обретать очертания — горбатый нос, тёмные глаза с длиннющими ресницами и широкая улыбка от уха до уха. — Привет, Тём.       Артём коченеет. Секунды бухают громовыми ударами сердца: раз, два, три,.. двенадцать.       — Здравствуй, Алан.