Дикая малина

      Он не мог поверить, что согласился на это. В промежутках между станциями, он то и дело расспрашивал Алана — что и как изменилось в деревне. Алан рассказывал охотно и приправлял свои истории ежеминутными «всё будет отлично, вот увидишь», «все будут рады тебя видеть, точно говорю», «особенно Игорь».       Особенно Игорь. Когда его имя прозвучало в их разговоре впервые, Артём, пытаясь сделать глоток Хеллеса, подавился и долго откашливался под сочувствующим взглядом Алана, который похлопывал его по спине. Артём счёл за благоразумное не спрашивать о том, что мог означать этот взгляд. За последние пять лет он весь сделался таким благоразумным — купил квартиру, нашёл работу, пытался встречаться с девушками, однажды едва не женился.       Свою избранницу он выбрал из числа выкрашенных в зелёный боди-арт учительниц, выстроившихся на Дворцовой. Девицы были одна краше другой, но Артёму особенно запомнился плакат, который держала в руках длинноногая блондинка: «Дзюбу в президенты». Тогда он ещё играл за «Зенит» и на стихийный митинг учителей против школьной униформы наткнулся случайно. Он дождался, пока рота бравых пузанов из отдела на Невском определит место девиц в автозаке, и честно напросился в их компанию, чтобы следующие три часа в отделении обсуждать с приглянувшейся ему девушкой шансы «Зенита» победить в Лиге Чемпионов. Она пророчила Артёму великое будущее и честно призналась, что смотрела все его матчи. Дзюба благодарно покрыл её плечи своей толстовкой и уже готов был упасть на одно колено, когда сбитый, как сдобное пирожное, сержант гавкнул:       — Анджела Игоревна Стасюк! Заберите ваши документы!       Новая знакомая Дзюбы подпрыгнула с места и поспешила к столу дежурного. Артём несколько секунд провожал её взглядом, а уже в следующее мгновение бежал из отделения без толстовки, невесты и чувства собственного достоинства. Он и представить не мог, как прожил бы всю свою жизнь рядом с женщиной, отчество которой то и дело будет напоминать ему о прошлом.       И так всегда. Стоило ему услышать это имя, как тумблер, глубоко засевший между извилинами, щёлкал с силой шаровой молнии. Но всегда это были другие, посторонние «Игори». И лишь в этот раз — тот самый, настоящий.       Стекло гремело в подстаканниках, пока поезд, покачиваясь на рельсах, уносил их всё дальше от промозглой Москвы, чьи улицы, продуваемые ветрами, сырые и грязные, меньше всего напоминали новогоднюю сказку. А за городом, раскинувшись на сотни километров вперёд, мели снега, и бледная морозная дымка облепляла стёкла поезда, на одном из которых Артём, прислонившись плечом, вырисовывал каракули пальцем.       — Я там тоже давно не бывал, с тех пор как дед умер. Туда из семьи теперь совсем редко кто приезжает. А потом, в восьмом году, решил, что надо хотя бы за домом следить. Сначала летом приехал, потом зимой, — Алан говорил, и вид у него сделался до того мечтательный, что казалось, будто и сейчас перед его глазами стоит этот огромный двухэтажный деревенский гигант, сложенный из обтёсанных брёвен. — Потом снова летом. В общем, теперь так раз в полгода и катаюсь. Пытаюсь, поправить положение.       Он взялся за маленькую ложку и принялся увлечённо размешивать чай. Артём с интересом смотрел на него, понимая, как мало изменили эти двенадцать лет его старого друга. Чуть больше морщин и седины в волосах, но в остальном Алан остался всё таким же нетерпеливо радующимся жизни мальчишкой. Артём завидовал ему и жалел себя, опасаясь, что перемены, произошедшие с ним самим, слишком заметны стороннему глазу.       — А ты, значит, оставил Зенит?       Артём замялся. Эту щекотливую тему в разговорах он старался обходить стороной с тех пор, как Семак вытурил его из команды за «неспортивное поведение». Вслед за ним закончил свою карьеру и Кокорин, который даже в самых паршивых ситуациях умудрялся найти что-то хорошее. «Ну, теперь заживём, на бюджетных-то харчах», — смеялся он, когда в спортивной школе им предложили поделить ставку тренера женской сборной. Девчонки от двенадцати до семнадцати пищали и писали кипятком, когда не в меру губастый Кокорин и раздавшийся вверх Дзюба выходили в зал в обтягивающих трениках. Их заваливали валентинками и тайными посланиями на кабинках туалета, пока однажды Кокорину не пришла в голову гениальная идея. Их страстный поцелуй стал притчей во языцех, хотя в действительности длился мгновенье. Слухи разнеслись по школе так быстро, что уже на следующий день их на ковре распекал Саламыч, злой и красный, как сеньор Помидор. Дзюба клялся и божился, что слухи врут, а Кокорин с довольным видом поддакивал. Они едва не распрощались с единственной имеющейся у них работой, но уже вечером все туалетные кабинки пестрели надписями «А+А=А²». И хотя сумма равных чисел не вязалась в голове уборщицы Аллы Степановны с квадратом заданного числа, она решила — спортсмены, что с них взять — и стирать свежевыведенную надпись не стала. С тех пор прозвище «голубки» намертво к ним пристало. Не смотря на то, что валентинок на рабочем столе Дзюбы больше не наблюдалось, Кокорин как-то обнаружил в социальных сетях любовный роман, озаглавленный как «Дзюкорин». Он заботливо распечатал его для друга и поместил в целлофановый файлик, подвесив тот за уголок в ряду с грамотами и благодарственными письмами Артёма.       — Да как-то не сложилось, — уклончиво ответил Дзюба, прихлёбывая из стакана. Алан понятливо кивнул и ни про скандальные новости, ни про порочащие фотографии уточнять не стал. — А ты как развязался с ЦСКА?       — Я не специально, — Алан грустно улыбнулся. — Сначала смещение, потом перелом. Первое время везло, мы даже Кубок УЕФА в две тысячи пятом взяли, а потом как сглазили. Ну, Игнашевич меня и пристроил помощником тренера в юношескую сборную, теперь я уже и сам тренер.       — Ясно, тоже не свезло, значит.       — Вроде того.       — Только тебе с ногами, а мне с головой.       Дзагоев оторвался от стакана и посмотрел на Дзюбу. Он с минуту внимательно изучал его лицо, а потом губы его растянулись шире, так, что уголки почти касались глаз, и он рассмеялся — громко и заразительно, как, помнил Артём, он смеялся двенадцать лет назад.       Они проговорили всю ночь, перешёптываясь, лёжа на верхних полках плацкарта. Алан рассказывал о жизни в Москве, о семье, о деревне, Артём — о матери и её разводе с отцом, о желании ещё хоть раз приехать к бабушке в Черёмушки и деспотичном управлении его жизнью, которая в конце концов вышла из-под контроля.       — Я с матерью уже лет шесть не виделся. Раньше она звонила постоянно, караулила у квартиры. Я ту квартиру продал, купил другую, уже в Москве. Подальше.       Алан молчал. Он был хорошим, благодарным слушателем, не перебивал, не осуждал, не давал оценки.       — Я по-другому не мог, понимаешь? — спрашивал Дзюба, словно оправдывался. — Она у меня отца отняла, бабушку. И жизнь почти всю мою себе заграбастала. Чтобы делал только то, что она хочет, всегда был под надзором, во всём подчинялся. Если бы не она, я бы, конечно, никогда не попал в «Зенит». И если бы не она, мне бы так не снесло крышу. А как снесло — так сразу и прощай карьера. Кому нужен зарвавшийся сосунок, который вместо тренировок пытается пережить очередное похмелье? Потом я как нашёл письма от отца, уже после того, как он умер, разругался с ней в пух и прах. Она, оказывается, от меня всё скрывала. И болезнь его, и то, что он в Питер ко мне приезжал, и то, что бабушка мне звонила и подарки на дни рождения присылала. Выкидывала или прятала. Не известно, о чём она ещё мне не рассказывала… — он замолчал и продолжал уже тише: — Короче, собрал я манатки и до свиданья. Кокора со мной. Перебрались три года назад в Москву, там и остались…       Артём говорил и говорил, ещё и ещё, пока тяжесть навалившегося дня не сморила его, и сознание, покачнувшись, упало в бездонную яму. Он ухнулся в черноту, а проснулся уже когда мягкий солнечный свет затопил вагон.       — С добрым утром! — отозвался Алан, стоящий в проёме между спальных мест. Он держал в руках два стакана с дымящимся чёрным чаем и улыбался, глядя на заспанного Дзюбу. — Почти приехали. Спрыгивай, позавтракаем. В десять уже будем на станции.       Сердце у Артёма ухнуло вниз. Он старался не подавать виду, но пальцы, сжимавшие чайную ложку, мелко подрагивали. Скоро, уже очень скоро он снова окажется там, куда сны приносили его двенадцать последних лет. Он нехотя пережевал бутерброд, хотя кусок не шёл в горло, расстелил постель, сложил смятое бельё в кучу и сел на нижнюю полку, вцепившись руками в спортивную сумку.       Когда колёса поезда затормозили, а внутри его огромного железного организма что-то громко ухнуло, вагон остановился и Алан хлопнул Артёма по плечу, приводя в чувство.       — Ну, идём?       Артём растерянно взглянул на него и неуверенно кивнул. Он поднялся с места, надел куртку, закинул сумку на плечо и прошёл за Дзагоевым по узкому коридорчику к двери с овальными углами, больше напоминающую вход на кубрик подводной лодки. Едва они перешагнули железный порожек, как их обдало холодом. На улице было светло и морозно, снег устилал платформу. Проводница дружелюбно пожелала им удачи и принялась запускать внутрь новых пассажиров.       Станция «Кобеляки» ютилась вне окрестностей городка. Одноэтажное здание, выстроенное ещё в советские времена, покосилось, голубая краска местами потрескалась и облупилась. Бабушки с лотками, толпившиеся под крышей, точно замёрзшие голуби, наперебой вещали:       — Пирожки!..       — Сладкие, солёные!..       — С мясом!..       — С яйцом, с луком!..       — С капустой!..       И неожиданно, перекрывая старческий гомон, раздалось:       — Ала-а-ан!       Пара загребущих рук оторвала Дзагоева от Артёма. Улыбающегося его тут же стиснули в объятиях. Артём растерянно оглянулся и вдруг посреди широких спин разглядел два огромных голубых глаза. Они всё расширялись, брови над ними скакнули вверх, а из маленького рта вырвалось облачко пара:       — Ребята, — прошептал Головин, дёргая друзей за куртки. — Это Артём.       В ту же секунду два похожих, точно капли воды, лица обернулись к нему. Недоумение на них можно было черпать ложкой. Артём чувствовал, как громко бьётся его сердце. Ему вдруг отчаянно захотелось спрятаться за Аланом, а ещё лучше — запрыгнуть на обратный скорый до Москвы и больше никогда даже не думать о том, чтобы вернуться в Черёмушки.       — Ну, ни хрена себе… — просипел то ли Лёшка, то ли Антон. — Дзюба, это ты что ли?       Артём набрался смелости и кивнул.       — Еба-а-ать, — это точно был Антон.       — С возвращением, — раздалось из-за их спин. Головин протолкнулся вперёд. Вечно молчаливый сводный брат стоял за ним. Сашка улыбался и, казалось, вот-вот расплачется.       — Мы уж и не чаяли, — криво усмехнувшись, проговорил Лёшка.       — Хорошо, что приехал, — заключил Головин. Он сделал ещё шаг вперёд и обнял Артёма — крепко, тепло, точно родного. Миранчуки, пожав плечами, последовали его примеру. Мгновенье спустя Артём стоял в кольце из крепко стиснутых рук. Его хлопали по плечам, чмокали в щёки, ворошили волосы и неустанно повторяли:       — С возвращением, Тёмка. Здорово, что ты вернулся.