Дикая малина

      УАЗик трясся на замёрзших колдобинах и каждый раз, как только Антон поворачивал руль, что-то в нём натужно скрипело, грозясь немедленно развалиться. Артём, вцепившись в сумку, лежащую на коленях, внимал льющемуся потоку новостей из уст Лёшки:       — … Если, значит, Тошка решил, то и я за ним. Так мы и выучились. Только я — математик, а Тошка — информатик. Мне то детям преподавать милое дело, а ему это поперёк горла через год уже встало, — Антон за рулём хмынул, но промолчал. — Так что он теперь эту «буханку» водит. Детей из Черёмушек на ней до школы возит и обратно забирает. И меня заодно.       — Ага, — поддакнул Сашка. — И меня с Сашей.       — Вы тоже в учителя подались?       — Не, мы на пекарне. Я пеку, Саша руководит. Мы давно о своём деле мечтали, а как единственное кафе в Кобеляках прикрылось из-за тараканов, мы решили — пора. Теперь у нас там и кафешка своя. «Сашкина радость» называется. Заходи, если что.       — Зайду, — пообещал Артём.       О его жизни они почти не спрашивали. Может, причиной тому было не до конца преодолённое смущение, а может — тяжёлый взгляд Алана, который он бросил на Лёшку, когда тот сказал:       — Мы тут твои матчи по телику смотрели.       — Ага, лет пять назад, — кивнул Головин.       — Потом, ты вроде как…       — Ушёл, — отозвался Артём. — Вернее, меня погнали взашей. Сам виноват, распоясался.       На этом расспросы и закончились, и Миранчук снова принялся рассказывать:       — Смол свалил сразу после школы. В футбол тоже подался. Говорят, за «Краснодар» играет. Ну, да мы его матчи не смотрим. Мы за «ЦСКА» болеем все.       — Ага, все, кроме Игоря, — вставил Головин, и Артём от неожиданности выпустил сумку из рук. УАЗик подбросило на очередной колдобине, и сумка снова свалилась вниз.       — Точно, да, — продолжил Лёшка, будто ничего не заметив. — Он, кстати, тоже с нами в Полтаве учился. В физруки пошёл. Это с его-то мозгами.       — Любовь к футболу пересилила, — неожиданно донеслось от старшего брата Головина. Артём всё никак не мог припомнить его фамилию. Орехин? Занозин?       — Мог бы в аспирантуру податься. Но он как на Катьке женился, сразу на заочку перешёл и пошёл работать. Потом они в деревню вернулись, втроём уже…       Кто-то шикнул, да так громко, что услышал даже сидящий впереди Артём. Он промолчал, не выразив по отношению к новости ни интереса, ни возмущения. Она, в общем-то, и не была для него новостью, но Головин, единственный, кроме Дзюбы, знавший об этом, благоразумно промолчал, решив не привлекать внимания.       — Слушай, Алан, если они с Катей сейчас в бабушкином доме живут, может мне у тебя остаться? Не буду же я их смущать, в самом деле.       — Не, — подал голос Антон. — Они там не живут. У них как Сонька родилась, так Игорь свой дом отстроил на месте сгоревшего. Так что дом Марьи Павловны пустой с её похорон стоит. Но Игорёк за ним смотрит, это точно, потому что выглядит тот как новенький.       — Понятно. Ладно, — кивнул Дзюба и замолчал. До конца поездки никто из них больше не проронил ни слова.       Когда въезжали в Черёмушки, уже смеркалось. Застрявший единожды в заледенелой полосе УАЗик до конца пути держался стойко, лишь изредка позвякивая набором ремонтных ключей в полусгнившем кармане водительской дверцы. Две смежных улицы, сходящиеся у часовни, они проехали под аккомпанемент собачьего тявканья. Только горящие окна домов да их уютный, обжитой облик давали понять, что крохотное население Черёмушек ещё не вымерло, не разъехалось по городским квартирам в поисках лучшей жизни.       Антон затормозил у подъездной дорожки приземистого домика. Дыхнув на окно, Артём заглянул в образовавшееся пятнышко влаги, сердце его ойкнуло. Он стоял там — в окружении вишен и рябин, занесённых снегом. Двор чуть покосился, а черепица с крыши кухни местами облетела. Чёрные окна его отражали желтоватый свет уличных фонарей, делая его похожим на звёзды. Этот дом, что простоял здесь семьдесят лет, вновь встречал его тихо, пробуждая в душе позабытую прежде тоску.       — Спасибо, — Артём дёрнул ручку двери, но та подалась лишь когда он подтолкнул её плечом.       — Если что, зови! — крикнул ему вслед Алан, высовываясь из приоткрытого окна. — Вопросы какие или помощь — сразу беги ко мне. Хорошо?       — Ладно, — согласно кивнул Артём, спрыгивая на снег.       — И к нам, — добавили Миранчуки.       — И к нам, — повторил за ними Головин.       Артём благодарно кивнул и махнул рукой, как бы говоря этим «справлюсь».       — Мы завтра заедем, — пообещал Лёшка, когда едва притихший мотор УАЗика снова взревел.       — Буду ждать, — успел крикнуть на прощанье Артём прежде, чем трясущаяся «буханка» двинулась вниз по улице.       Он замер и осмотрелся. По улице в трёх домах из пяти горел свет, это обнадёживало. Артём поёжился, представив, что ожидает его внутри холодного и пустого дома, в котором ему придётся провести эту ночь, и пожалел, что не согласился на предложение Алана. Он зашагал по тропинке, отворил калитку и вошёл на просторный двор. Куриная плеть была убрана, а вместе с ней и часть хозяйственных построек, в которых, помнил Артём, жили коровы — Дорька и Зорька. Но осталось то, что его сознание упрямо старалось игнорировать, а взгляд избегать.       — Дурак, — выругался он на себя и, собравшись с духом, повернул голову влево. Кусты росли, выполняя роль живой изгороди. Аккуратно подстриженные, прикрытые снегом, колючие малиновые ветки тянулись от старого дома к новому, возвышающемуся поодаль. Белые кирпичные стены, оконные наличники, украшенные резьбой, и деревянный заборчик по трём сторонам сада, за исключением последней, четвёртой стороны, которую, как и прежде, заменяли собой кусты дикой малины.       Он взошёл на крыльцо и услышал, как скрипнуло под подошвами сапогов старое дерево. Подсветив телефоном под рамой крошечного окна, что выходило в сени, Артём зацепил и вытащил из щели железный ключ с закруглённой коронкой. Он не ожидал найти его там, и всё же знал, что найдёт. Если глаза ему не врали, в Черёмушках мало что переменилось за двенадцать лет. Телевизионные «тарелки», понатыканные под крышами, не в счёт. Артём был уверен, закрой он глаза, как звуки и запахи прошлого вернутся к нему с новой силой, накрыв волной воспоминаний. У этих воспоминаний будет привкус горечи и душистый малиновый аромат.       Дом встретил его давящей тишиной. Артём направил луч света телефонного фонарика в коридор, разгоняя по углам тени. Он оставил дверь открытой, побоявшись, что, закрой он её, дом проглотит его, точно огромная жаба, переварит внутри своего чрева, не оставив ни крошки, ни пятнышка.       Воздух в сенях был свежим, как и в кухне, куда он вошёл следом. Ни заплесневелой затхлости, ни пыли, ни грязи. Артём нащупал крохотный рубильник с правой стороны от входа, и мгновенье спустя комнату залил мягкий оранжевый свет.       Он огляделся вокруг, будто смотрел на призрак. Не изменилось ничего из того, что он помнил. Застеленная велюровым покрывалом кровать с изображением дикой кошки на бархатно-синем фоне, накрахмаленные подушки у изголовья, ковёр, свисающий вниз по стене, широкий обеденный стол посреди зала и печь, занимающая почти треть всего дома.       Артём выдохнул и опустился на стул. Он мечтал вернуться сюда с тех пор, как поезд забрал его со станции «Черёмушки», но при иных обстоятельствах. Дзюба стянул с плеч куртку и поёжился от холода. Пар, вырвавшийся изо рта, облачками клубился в воздухе.       Дрова он нашёл в сенях, затопить ими печь не составило труда. Меньше, чем за час, дом прогрелся, и теперь, в свете потрескивающего пламени и электрической лампы, перестал казаться пугающим и одичалым. Артём сбросил верхнюю одежду и перебрался в уютные домашние треники. От нечего делать он принялся оглядывать полки — старые книги, фарфоровые статуэтки, шкатулка с кипой застарелых бумаг — ничего, что могло бы привлечь его рассеянное внимание. Зевая, Артём, растянулся на кровати. Взгляд его от пёстрого ковра медленно переместился на окна, за которыми сгустилась кромешная тьма, а затем на печь с поеденной молью занавеской, прикрывающей лежанку, устланную фуфайками, среди которых Артёму померещился кругленький бок. Дзюба сощурился, не рискуя поверить увиденному, но любопытство взяло вверх. Он поднялся и прошлёпал босыми ногами к запечнику, где, отодвинув занавеску в сторону, обнаружил то, что искал. Артём потянулся за ним руками и высвободил из-под завалов старого белья. Он сжимал его крепко, до онемения в пальцах. Круглый, обтянутый плотной кожей, грязно-белый с почти стёршимися «О» и «Т» в слове «ГЛАВСПОРТПРОМ» футбольный мяч. Тот, ради которого он гнал ржавый «Аист» в райцентр по разбитой дороге двенадцать лет назад. Кладезь воспоминаний, ящик Пандоры.       Артём вышел с ним в центр кухни, нервно вздохнул и отпустил. Нога, точно заведённая, вскинулась, мяч ударился о носок ступни. Ещё и ещё раз. Он бился то о носок, то о колено, то о вывернутую кверху щиколотку. Семнадцать, восемнадцать, девятнадцать… Ударившись под кривым углом, мяч скользнул в сторону, но Артём ловко перехватил его, сжав в ладонях.       — Ну, привет, старый друг, — Дзюба прижался к нему губами, улыбаясь, точно ребёнок.       — И тебе привет, — раздалось от двери.       Артём ойкнул от неожиданности и обернулся. В дверном проёме стоял Игорь и смотрел на Артёма, не отрывая глаз.