Дикая малина

POV Артём

      Мир замирает и в одно мгновение, заключённый в непроницаемый кокон молчания, прерываемый лишь частым биением сердца, стекленеет, увязая в бесконечности. Время теряет смысл и обретает его, лишь когда я делаю шаг навстречу. Я жду, что он откроется мне, и ушедшее в прошлое время — ничто. Мы отвергнем его, отпустим. Я открыт перед ним, и между нами четыре коротких шага длинною в двенадцать лет.       «Я буду любить тебя вечно. До неба. До луны. И до звёзд».       Что такое половина жизни в сравнении с Бесконечностью? Он всё, что мне нужно — дышать его воздухом, видеть мир его глазами, залезть ему в голову и узнать самые потаённые мысли. Провожать день, сжимая в руках, видеть рассвет в отражении тёмных глаз, и насыщаться им, поглощая без остатка.       Ни много, ни мало, я хочу лишь целую жизнь, мелочь в сравнении с судьбами человечества. Хочу коснуться его руки и почувствовать дрожь холодных пальцев, ладонью накрыть колючую щёку и прошептать в губы, обжигая дыханием: «Игорёк. Я так по тебе скучал».       Но я делаю шаг вперёд, и выдуманная идиллия вокруг рушится, погребая нас под завалами; купол раскалывается и, как стекло, рассыпается, а все двенадцать упущенных лет врываются сквозняком в трещины выстроенного из иллюзий замка, потому что Игорь, отпрянув, шипит сквозь зубы:       — Не трогай. Не приближайся ко мне.       Обида ледяной слизью сочится из язвы, оставляя на языке привкус горечи, и пелена спадает с глаз — Игоря, которого я знал, больше нет.       Я вспоминаю об этом, когда его лицо искажает гримаса отвращения. Он оценивает меня чужим, незнакомым мне взглядом и будто впервые видит. Чуда не происходит, вместо радости в его глазах тлеют угольки злобы. Это всё, на что он способен. Уродливая копия восхитительного оригинала.

***

      — Папа? — крохотные пальчики дёргают Игоря за штанину, привлекая его внимание. Худенькая малышка, едва достающая ему до пояса, в накинутой поверх синей кофточки куртке смотрит попеременно то на отца, то на нового гостя. Её проницательный детский взгляд изучает Артёма, как секунду назад изучал взгляд Акинфеева. Она будто решает, стоит ли ему доверять, и, наконец, не усмотрев в незнакомце опасности, перешагивает порог и подходит к Дзюбе.       — Здравствуйте, я — Соня, — говорит она серьёзным тоном и протягивает Артёму ручку.       С мгновение он в нерешительности смотрит на бледные пальчики, затем наклоняется и осторожно пожимает их.       — Здравствуй, я — Артём.       — Рада с Вами познакомиться. Мне восемь лет, а Вам?       — Двадцать восемь. Почти ровесники, — нервно шутит Дзюба, чувствуя, как начинают потеть ладони под пристальным наблюдением тёмных глаз.       Соня хмурится, то ли считая про себя, то ли пытаясь понять смысл шутки. Затем её пухлые губки растягиваются в широкую улыбку:       — Вы — Дзюба! — неожиданно заявляет она, чем приводит Артёма в замешательство. Его ошарашенный вид выдаёт его с головой. Игорь говорил о нём своей дочери? Когда? Зачем? — Мама мне рассказывала про Вас. И про Ваши шутки тоже.       Кислая мина Акинфеева становится ещё недовольнее, а из коридора вдруг раздаётся заливистый смех. От тени отделяется стройная фигура женщины, в которой Артём не сразу узнаёт Катю.       — Привет, Дзюба, — улыбается она ему, и Артём сознаёт, отчего потерпел сокрушительное поражение. С момента их последней встречи из гадкого утёнка Катя превратилась в прекрасного лебедя. От нескладной девчонки-подростка не осталось и следа. Катя была не только красива и хорошо одета, в каждом её движении скользили нежность и грация, голубые глаза искрились озорством, словно в глубине их притаился шаловливый ребёнок. Бить Дзюбе было нечем. Неудивительно, что Игорь выбрал её.       Артём чувствует себя исключительным идиотом. Хочется всё бросить, накинуть куртку и свалить, уехать, куда глаза глядят, чтобы уже никогда не повторять этой фатальной ошибки. Он здесь чужой, посторонний. Просто лишний. Нужно бежать, чем скорее, тем лучше. Без оглядки, без сожалений.       Очевидно, вся гамма переполнивших его чувств отражается на лице, потому что Катя, не взирая на явное раздражение мужа, преодолевает разделяющее их расстояние и крепко обнимает Артёма, утыкаясь ему в грудь.       — Хорошо, что ты приехал, — шепчет она так тихо, что слышит лишь он. Затем отстраняется и, заглядывая Дзюбе в глаза, добавляет: — Не пропадай больше, ладно?       Он кивает, совершенно сбитый с толку происходящим. Последний гвоздь в крышку его гроба вгоняет Соня:       — Вы сегодня останетесь у нас? Одному вам может быть страшно.       За спиной дочери Игорь заходится в приступе судорожного кашля. Жена смеряет его суровым взглядом и кивает Артёму:       — Хорошая идея. Перебирайся к нам. Что тебе здесь делать одному? У нас и диван найдётся, и в душ сходишь. С дороги же, надо и отмокнуть, верно?       Акинфеев скрипит зубами и молчит, всеми силами стараясь не сорваться на ссору.       — А завтра Игорь тебе и документы на дом покажет и до райцентра довезёт. Сходите к нотариусу. Решите свои вопросы, — она делает акцент на последнем слове и, кажется, не примет отрицательного ответа, и всё же Артём, рискуя попасть в немилость, мотает головой.       — Спасибо, но я бы сегодня лучше здесь. Хочу побыть в бабушкином доме. Море воспоминаний, ностальгия, — он кривит губы в псевдо-улыбке, успокаивая себя тем, что почти не лжёт.       — Вот и ладно, — оживает Игорь, нетерпеливо подгоняя жену и дочь. — Нечего мешаться. Человек с дороги устал, нужно дать отдохнуть. Ему сейчас не до визитов. А тебе, — он кончиком пальца щёлкает по носу Соню, — давно пора спать. Все Хрюши и Степашки уже заснули.       — Ну, па-а-ап, это же для детей, — недовольно отвечает малышка, и Артём не без улыбки замечает выступивший на щеках румянец. — Вечно ты со мной как с ребёнком.       — Ты и есть мой ребёнок, — отвечает Акинфеев. Его нравоучительно-насмешливый тон не вызывает обиды. Напротив, Артём готов дать голову на отсечение, что отец из Игоря не просто хороший, а замечательный.       Катя расстроенно пожимает плечами, но прежде чем уйти, ещё раз обнимает Артёма.       — Приходи к нам завтра, ладно? — всё так же тихо говорит она, чмокает его в щёку и спешит вслед за мужем и дочерью.       — Спокойной ночи, дядя Артём! — доносится из коридора тоненький голосок.       — Спокойной ночи, принцесса!       До полуночи Артём лежит в кровати, не в силах сомкнуть глаз. Едва он закрывает их, как лицо Игоря встаёт перед мысленным взором — взбешённое, злое — точно проклятие. Он выходит в сени и курит, не в силах противостоять плохой привычке. Весь год, облепленный никотиновыми пластырями, насмарку. Завтра он уедет, о том, чтобы остаться, не может быть и речи.