Дикая малина

      Возвращались всё в той же гробовой тишине, проведя день за отчаянными попытками найти в городе ещё хотя бы одну нотариальную контору. С каждой поездкой Игорь всё больше свирепел, всё меньше напоминая себя образца 98-го года. Он то принимался яростно бибикать нерасторопным водителям, то в открытую поносил городские власти, не способные очистить улицы от снега. Он выстукивал нервный ритм пальцами по рулю, упорно глядя в лобовое стекло, игнорируя присутствие рядом Артёма. Тот сидел тихо, исподтишка наблюдая за трансформацией Акинфеева из порядочного человека в злое чудовище, позволив себе лишь один комментарий:       — Темнеет уже.       Акинфеев бросил на него озлобленный взгляд и рявкнул:       — Сам вижу, — согласился то есть.       На улице и впрямь смеркалось. В окнах жилых домов всё чаще зажигался свет, семьи собирались в крохотных квартирках, и Игорю пора было возвращаться к своей. Он нехотя развернул машину и вклеился в редкий автомобильный поток, ведущий из города. Они заехали в продуктовый магазин, выполнить предновогоднее поручение Кати, и уже около получаса двигались по автостраде, соблюдая обет молчания, пока Игорь не свернул на нечто, напоминающую просёлочную дорогу, уплотнённую толстым слоем снега.       — Мы тут точно проедем? — озабоченно поинтересовался Артём, вглядываясь через лобовое стекло в сгущающуюся тьму. — Почему не поехать по той дороге, что ехали с утра?       — Дольше, — хмуро ответил Игорь, и они снова погрузились в тишину.       Продвигались медленно, так что выигранное в километрах время было весьма условным. Кое-где попадались рытвины, незаметные даже в ярком свете машинных фар, и тогда «Лада» проваливалась в ямы, с трудом из них выезжая под недовольное кряхтение Акинфеева и тихие маты Дзюбы. В конце концов, их везению пришёл конец — на особенно глубокой выбоине «Лада» просела, раздался громкий стук от соприкосновения шасси с неизбежностью, и мотор, крякнув последний раз, затих. Наступила гробовая тишина, сквозь которую Артём слышал лишь частое дыхание водителя, крепко вцепившегося в руль.       — Выходи, — буркнул Игорь. — Будешь толкать.       Но толкать не было нужды. Провернув ключи в зажигании, Игорь попытался завести мотор. Внутри машины что-то глухо заклокотало и тут же заглохло. Ни на второй, ни на пятый раз мотор не завелся, приказав долго жить. Они заглянули под капот, при слабом свете телефонного фонарика пытаясь высмотреть проблему поломки, но оба не понимали ничего в переплетении проводов и железок и скоро сдались. На улице поднималась пурга, ветер и мороз пробирали до костей. Артём, перескакивая с одной ноги на другую, пытался согреться.       — Пошли внутрь, тут холод дикий, — предложил он, потирая раскрасневшиеся ладони.       — Иди, я ещё посмотрю.       — На что? Ты внезапно откопал в себе великого механика? — Игорь пропустил его саркастичное замечание мимо ушей. Артём не унимался: — Нет? Тогда, может, пешком до Черёмушек пойдёшь?       — Может и пойду, — со злостью рыкнул Акинфеев, продолжая искать ответы под капотом.       Артём пренебрежительно фыркнул. Конечно, он и забыл с кем имеет дело. С Игоря станется прошагать эти двадцать километров по пояс в снегу. Что угодно, лишь бы не оставаться наедине с Дзюбой.       — Игорь, блять! — гаркнул он, Акинфеев вздрогнул от неожиданности и обернулся. — Я понимаю, что тебе проще в петлю залезть, чем со мной в машину, но оно того не стоит. Если никто не откопает нас до завтра, дойдём на своих двоих. Но не ночью и не в метель. Тебя, если помнишь, дома семья ждёт и ей твои самоубийственные подвиги ни к чему.       Это был удар ниже пояса, подлый, но точный удар. Своей жизнью Игорь рискнул бы, не моргнув и глазом, да только его жизнь уже давно не принадлежала ему. Он молча кивнул и сел за руль, не возобновляя попыток завести мотор снова.       Артём, усевшись рядом, откинул сиденье и попытался улечься настолько удобно, насколько это позволяли габариты машины и его собственный рост. Игорь намеревался дозвониться жене, рискуя посадить аккумулятор, но и погода и деревенская глушь оставались безразличны к его потугам — сигнала не было. В конце концов, Акинфеев тоже улёгся, шурша курткой и сжимая в руках телефон.       Дзюба задремал и проснулся ближе к ночи, когда тьма за окном стала непроглядной. Холод пробрался под одежду и не давал вновь уснуть. Стекла покрылись коркой льда, а температура внутри салона опустилась так низко, что Артём не чувствовал пальцев ног.       — Игорь? — позвал он, но ответа не последовало. — Игорь?       В темноте он протянул руку, пытаясь нащупать хоть что-то, что даст ему уверенность в том, что Акинфеев ещё здесь. Пальцы прорезали пустоту и в момент, когда соприкоснулись с чем-то мягким и холодным, в тишине раздалось недовольное:       — Ты что делаешь?       — Прости, — Артём живо отдёрнул руку. — Замёрз и проснулся. Мы здесь за ночь окочуримся, так что, может, и стоило пешком идти.       Игорь качнул головой, но Артём этого не увидел.       — Не стоило, — добавил он. — Там сейчас пара шагов — верная смерть. Дай Бог, что машину не занесёт и мы завтра из этого сугроба выберемся. Но идти в деревню ночью при такой погоде чистое самоубийство.       Вновь повисло молчание. За окном свирепствовала вьюга, её завывания были слышны на километры вперёд, а в машине раздавалось мерное дыхание — единственный живой звук.       — Включи фонарик, — раздалось в тишине. Артём потянулся за телефоном, нащупал его в кармане куртки и разблокировал экран. Мгновенье спустя салон озарил бледный свет крошечного фонарика.       — Посвети-ка, — попросил Игорь, оборачиваясь назад, где на сидении лежали пакеты с продуктами. Он по очереди разрывал каждый, пока, наконец, не нашёл то, что искал.       — Серьёзно? — от удивления глаза Дзюбы стали похожи на две пятирублёвых монеты. — Я думал, ты не пьёшь.       — Не пью, — ответил Игорь, скручивая крышку с прозрачной бутылки с надписью «Столичная». — Держи.       Он протянул Артёму водку и тот, глотнув, зашёлся громким кашлем.       — Теперь ты, — сипло проговорил он, возвращая бутылку Игорю. Тот помотал головой. — Пей. Или не доживёшь до завтра.       С минуту размышляя, Акинфеев принял бутылку из его рук и приложился к горлышку. Глоток, второй. Он даже не поморщился, когда проглотил ядрёную жидкость с горьким проспиртованным вкусом.       — Всегда поражался, как ты при своей нелюбви к водке умеешь её пить.       — Не умею, — Игорь откинулся на сиденье, — если помнишь.       Артём помнил. Тот единственный раз, когда Игорь перебрал самогона Миранчуков и облевал Артёму кроссовки, сгибаясь пополам за деревенским клубом. В тот раз, когда он впервые его поцеловал.       Они ещё пару раз пустили бутылку по кругу. Теплее стало ненадолго, а вот сознание повело почти сразу.       — Так не пойдёт, — заявил Дзюба и принялся перекладывать пакеты с продуктами под своё сиденье.       — Ты чего удумал? — опасливо спросил Акинфеев, но спустя миг до него дошло. — Ну уж нет, на хуй.       — Замёрзнем, — упрямо повторил Дзюба, скинув последний пакет. — Снимай куртку, — он принялся расстёгивать свою, — и перебирайся. Ими накроемся сверху. Я слышал, что так на севере согреваются. Только они совсем голые остаются.       Игорь продемонстрировал в сторону Дзюбы недвусмысленный жест из двух пальцев, но тот лишь засмеялся, посветив Акинфееву фонариком в лицо:       — Можно подумать, я тебя штаны снимать заставляю. Не боись, баловаться не буду, — клятвенно заверил он, но обещания не сдержал.       Улеглись плотно друг к другу — Игорь лицом к сиденью, Артём сразу за ним. Набросив сверху куртки, Дзюба по-хозяйски закинул руку на бок Акинфеева.       — Без рук, — тут же рыкнул тот.       — Я иначе свалюсь, — жалобно простонал Артём, и Игорь, заметно подобревший от водки, не стал противиться.       Лежали смирно. Артём не мог позволить себе лишний раз шелохнуться, боясь вызвать гнев ворчливого соседа, а тот, поёрзав, вскоре тихо засопел, пригревшись под тёплым боком. Дзюба улыбнулся. Они снова погрузились в темноту, но ему казалось, что даже сквозь её мрак он может различить спокойное лицо спящего. Безмятежное, умиротворённое, с плотно сомкнутыми веками, на которых едва заметно подрагивали светлые ресницы. На мгновение двенадцать долгих лет перестали существовать в их крошечной вселенной, ограниченной салоном машины. Они лежали, прижавшись друг к другу, сердца их бились в унисон, ноги и руки переплелись. Горячее, зовущее тело Игоря так и манило прикоснуться, пройтись ладонью по мягкой коже, добраться до сокровенных, чувствительных мест, прижаться губами к бьющейся на шее жилке, оставив за ухом мокрый поцелуй. Тот Игорь, его Игорь, выгнулся бы ему навстречу, прижавшись всем телом, а этот, пожалуй, мог бы и в торец прописать. Боли Артём не боялся, но бесчувственность ножом врезалась в сердце. Он желал бы ещё хоть раз, хоть на одно мгновение коснуться того, кто любил его преданно и по-детски наивно; пожертвовать всем, чтобы вспомнить, каково это, когда жизнь твоя наполняется смыслом. Он лежал и думал, и грезил о чуде, забывшись в мечтах, и когда Игорь пошевелился во сне, спиной прижавшись к широкой груди, Артём решился и скользнул вниз с обрыва.       Его пальцы нашли край чужой кофты и забрались под неё, потянув за футболку, оголяя низ живота. Покрытый дорожкой из тонких волос, он мерно вздымался под сонным дыханием. Артём завороженно огладил его холодной рукой, согреваясь от горячей кожи, губами он ткнулся в короткий «ёжик» на загривке Игоря и поцеловал легко, почти невесомо. Мурашки прошли по спине Дзюбы, когда он осознал, на острие сколь тонкого лезвия балансирует. Но вместо того, чтобы остановиться, он теснее прижался к Игорю, вминая его в сиденье, целуя увереннее и настойчивее лаская. Узел, который сидел где-то внутри с той самой минуты, как они расстались, медленно отпускал, и теперь он наконец-то мог вздохнуть нормально. Окрылённый вседозволенностью, Артём пробрался к ремню на джинсах Акинфеева, и запустил руку ниже, под линию белья, едва не дрожа от предвкушения. И вдруг осознал, что тело под ним замерло, перестав дышать. Вслед за тем раздалось:       — Ну, и что ты делаешь?       Сердце Артёма ухнуло в пятки. Готовый защищаться, он уже собирался открыть было рот, как вдруг почувствовал, как Игорь медленно оборачивается к нему. Он не видел его лица, не видел испепеляющего в пыль взгляда, но понял — сейчас или никогда. И уже второй раз срываясь с обрыва, Дзюба подался вперёд и поцеловал.       На миг у него перехватило дыхание, потому что то, чего коснулись его губы, оказалось губами Игоря. Сухие, чуть припухшие со сна, они едва заметно пошевелились, а затем приоткрылись, словно давая Артёму зелёный свет, и Акинфеев, развернувшись к нему всем телом, со стоном прильнул к нему.       Артёма мгновенно бросило в жар от знакомых до боли горячего тела и мягких губ. Такой долгий, глубокий, жёсткий поцелуй, от него пробрало до костей. Он проник языком в чужой рот, с сумасшедшим, почти болезненным желанием стремясь продлить это мгновение. Ладонь заползла вверх, и пальцы задели чувствительный сосок. Игорь вздрогнул, выгнулся навстречу, жар от его тела был сродни адскому огню, и Артём понимал, что они уже горят в преисподней, но ничего не мог с собой поделать.       — Постой, — пробившись сквозь поцелуй, просипел Акинфеев. — Артём, остановись…       Но Артём не хотел останавливаться. Он лишь сильнее сминал губы Игоря, борясь с разумом. Глоток воздуха, ещё один поцелуй, но вместо него выставленные вперёд ладони, отталкивающие его в грудь.       — Остановись, — уже громче и рассерженнее.       — Что?..       — Прекрати, говорю. Хватит!       Игорь толкнул его так, что Дзюба едва не свалился в зазор под сиденьями.       — Почему? — обиженно спросил он, вынужденно отстраняясь.       — Почему? — голос Акинфеева стал на октаву выше, но вместо того, чтобы разразиться злой тирадой, он вдруг рассмеялся. Это был недобрый, холодный смех, и на мгновение Артёму показалось, что вот сейчас Игорь вновь перешагнёт порог, навсегда уйдя из их маленькой вселенной в свою настоящую жизнь, где до него будет уже не добраться. — Почему, — всё смеялся он, уткнувшись лицом в шероховатую ткань сиденья. — Дзюба, ты или дурак или хорошо притворяешься.       Сквозь смех пробивались задушенные всхлипы, и Артём вдруг понял — слёзы. Игорь смеялся и плакал, взывая к остаткам разума.       — Двенадцать лет, Дзюба. Двенадцать лет! — последние слова Акинфеев почти выкрикнул.       Он привстал, нащупал в темноте куртку и быстро стал одеваться. Открыв дверь, он вывалился наружу, ткнувшись ладонями в снег. Метель стихла, ветер разогнал тучи, и теперь лунный свет лился с неба, превращая белый снег в серебристый. Артём вылез из машины следом. Натягивая огромную куртку, он раздражённо спросил:       — Двенадцать лет — что? Двенадцать лет ты ждал меня? Хранил невинность? Что двенадцать лет?       — Прошло! — выкрикнул Игорь, пальцем тыча ему в грудь. — Двенадцать лет прошло, Дзюба! Они исчезли и вернуть их одним единственным поцелуем невозможно! Ничего уже невозможно! Где ты был все эти двенадцать лет? Где пропадал? Ты забыл обо мне, забыл о своей семье. Ты бросил нас! Для тебя эти двенадцать лет — весёлое приключение, а для меня — всего одно единственное лето. Я ждал тебя! — эти слова громом пронеслись по ночной тишине. — Тебе смешно, а я ждал! Думал, ты вернёшься. Ты же обещал…       Игорь затих. Он склонил голову и больше не смотрел на Артёма. Глаза его блестели от непролитых слёз, руки сжались в кулак.       — Я думал, всё было по-настоящему.       — Было, — эхом отозвался Артём. — Я выполнил обещание, вернулся через три года. А когда приехал, узнал, что ты женат.