Дикая малина

      Дома были за полночь. С треском проехались по спящей деревне, но даже собаки, сонно потягиваясь в деревянных будках, не подали голоса. УАЗик притормозил у белой калитки двадцать шестого дома, и прежде чем Артём успел вылезти из кабины, на пороге показалась Катя, рядом с которой, осторожно обнимая её за плечи, стоял Алан.       Катя не сказала ни слова. Лицо её было бледно, раскрасневшиеся глаза блестели, веки опухли. Она раз шмыгнула носом, глядя на Артёма и показавшегося следом Игоря, затем подошла к мужу и крепко обняла его, спрятав лицо на широкой груди.       — Ну, будет, — тихо сказал Акинфеев. Он нежно погладил её по спутанным волосам, затем отстранился и осторожно поцеловал в лоб: — Видишь, мы живые, здоровые.       Катя, закусив трясущуюся губу, кивнула. Она выбралась из объятий мужа, оглядела его и повернулась к Артёму. Тот, неловко переминаясь с ноги на ногу, уже собирался трусливо сбежать домой, но голос Кати остановил его:       — Спасибо, Тём, — она в два шага преодолела разделяющее их расстояние и обняла его, крепко, тепло, как умела обнимать только по-настоящему любящая женщина. — Не бросай его, ладно? — сказала она так тихо, что поначалу Артём решил, что ему послышалось. Он опустил голову, заглянув в карие глаза, и понял — он всё услышал правильно. Катя чуть заметно кивнула, поцеловала его в щёку и, развернувшись, подошла к Алану.       — Я пойду, — сразу сказал тот. Он выглядел не менее печально, голова его устало поникла, между бровей залегли морщины.       Катя согласно кивнула, но прежде, чем Алан сделал шаг в сторону, обняла и его. Они стояли, согревая друг друга чуть дольше мгновенья. Катя что-то прошептала ему на ухо, и (о, чудо!) Алан робко улыбнулся и губами коснулся тёмных кудрей на виске.       — Спокойной ночи, — тихо сказал он Кате, махнул парням на прощание и забрался в машину к Миранчукам, которые, на удивление спокойные, вызвались подвезти его до дома.       — И мне пора, — подал голос Артём. Он последний раз взглянул на Катю, выдавил из себя слабую улыбку и, проигнорировав «Доброй ночи» Игоря, пошёл в сторону бабушкиного дома.

POV Артём

      Я до обеда не выходил из дома. Катя не приходила, Игорь тоже. Кажется, Герун, наконец, смирилась с мыслью о том, что если оставить меня в покое, то всё как-нибудь да наладится. Не Герун, Акинфеева. Всё время забываю об этом. Интересно, каково это быть замужем за таким как Игорь? Ежедневно видеть его суровый, как теперь говорят, poker face; принимать душ, пока он рядом сидит на унитазе; с утра улавливать аромат его несвежего и ещё сонного дыхания. Я этого никогда не узнаю, но, пожалуй, хотел бы узнать — каково это впускать в свою жизнь другого, выставляя себя нараспашку, не боясь под ребро получить нож; каково любить так сильно, чтобы всё прощать, чтобы ни вздохнуть, ни жить, раствориться, как облако, и плыть в другом, как во времени, от начала до конца, от первого «Здравствуй» до последнего «Прощай».       Работа отвлекает от таких мыслей, поэтому я усиленно изображаю бурную деятельность: переворачиваю дом сверху донизу, ищу что-нибудь, что угодно, способное переключить внимание. Сбрасываю с печи старые фуфайки, выгребаю мусор из углов, подметаю, протираю, мою. Достав с полки пыльную шкатулку, открываю её. В ней лежат бумаги, записки или документы, а под всем этим хламом пара фотографий и конверт, на котором аккуратным бабушкиным почерком выведено: «Артёму Дзюбе, моему внуку, в день, когда меня не станет».       Конверт старый и пожелтевший, чернила на нём давно высохли и местами выцвели, но разобрать написанное возможно. Я аккуратно достаю письмо, с минуту соображаю, что же с ним делать, иду на кухню и ножом аккуратно разрезаю правый край. Уже вытащив свёрнутый вдвое тетрадный листок, я слышу:       — Дядя Артём! — доносится из коридора.       Торопливая поступь маленьких ножек вносит в дом Соню сразу, как распахивается дверь. Её каштановые кудряшки рассыпались по плечам, поверх вязаной кофточки наспех наброшена незастёгнутая куртка, а глаза, большие, тёмно-карие, сильно заплаканные, умоляюще смотрят на меня.       — Можно я тут у вас побуду? — спрашивает она с порога.       — Конечно, — я мгновенно забываю о письме, откладывая его в сторону, и иду ей навстречу. То, с какой доверчивой грустью она смотрит на меня, трогает моё сердце. Маленькая даже для семи лет, сейчас, со слезами на глазах, она кажется совсем крохой.       — Что случилось? — спрашиваю я участливо, опускаясь рядом на колени.       Она шмыгает носом и трёт его ладошкой, размазывая по лицу текущие градом слёзы.       — Мама… па…па… — задушено произносит Соня. Её пухленькие губы дрожат, как и узкий прямой подбородок. — Они ругаются. Сильно, — и всхлипнув вновь, она заходится громким плачем.       — Тш-ш-… — я приобнимаю её, неуверенный в том, что стоит делать в такой ситуации. — Это нормально, все люди ругаются, даже мама и папа.       — Н… нет, — сквозь слёзы говорит она. — Мои не ругаются.       — Ну, один раз можно, — я пытаюсь ей улыбнуться, утешать детей у меня, за неимением опыта, получается с трудом. — Они поспорят, потом помирятся. Всё будет хорошо, ведь ты у них есть. Хорошая, умная.       — Поэтому они и ругаются, — жалобно произносит она, заглядывая мне в глаза. — Из-за меня.       — Да не может быть, глупости. Ты же самый прекрасный ребёнок на свете. Ты хорошо себя ведёшь, наверняка отличница в классе.       — Д… да, — кивает Соня, чуть успокоившись. — Но они ругаются не поэтому, а потому что папа — не мой папа. То есть мой, но не настоящий.       Две огромных слезы катятся по её щекам и падают мне на грудь. Я крепче обнимаю её, укладывая кудрявую головку себе на плечо, и бормочу какие-то детские глупости, пока там, на задворках сознания нечто тихое и настойчиво шепчет мне: «Не настоящий».       И пазл вдруг складывается, точно дважды два на уроке математики.       «Я по-другому не мог…» — теперь эти слова звучат понятнее, осмысленнее. Эти большие карие глаза и широкие пухлые губы — ничего, что делало бы Соню похожей на Игоря, лишь то, что роднило её с настоящим, биологическим отцом.       — Откуда ты это знаешь? — спрашиваю я, не замечая, как глухо звучит мой голос.       — Мама однажды сказала папе, что он не обязан отдавать нам всю свою жизнь из-за того, что мой настоящий отец бросил нас. А папа сказал, что мы самое главное в его жизни. Я не хотела подслушивать, но услышала.       — Так и есть, принцесса. Твой папа очень любит вас. Я знаю это, потому что помню твоего папу ещё совсем молодым. Он уже тогда очень любил твою маму.       — Да, но мама говорит папе, что папа не счастлив, что у него должна быть своя другая семья.       — Вы его семья, — я целую малышку в висок, глажу по волосам, успокаиваю, пока в душе моей царит ураган. — Всё будет хорошо, папа всегда будет с вами.       Я произношу это вслух и верю тому, что говорю. Игорь никогда не бросит свою семью, его семья — это та цена, которую он заплатил, чтобы счастливыми сделать других за неимением собственного счастья.