Crazy

Серые тучи, серое небо. Тёмные деревья, корявые ветви. Ни единого листика, даже намека на его существование. Тёмная машина, тёмный салон. Тёмная, беспросветная душа. Тёмный, запутанный лабиринт мыслей. Темно, мерзко и холодно. На улице и внутри. Тини сидела в уголке авто, прижавшись своим маленьким тощим телом к двери и схватившись бледной ручонкой за ручку, положив голову на ледяное стекло и следя бешеными карими глазками за мелькающей за окошком одинаковой серостью. Можно было бы сравнить её с загнанным в угол кроликом, но на кролика она похожа не была. На серую мышку тоже. Странная серая мышка, когда у неё половина волос во все цвета радуги покрашена, когда на её губах её любимая алая помада, когда на ней надето это чертовски сексуальное красное коротенькое платьице со свободной не облегающей юбкой и чулочки в сеточку с кружевными оборками. Она знала, куда едет, и решила, что должна появиться там во всей красе. Пусть видят, что к ним приехала королева. Быть может, они не заметят, насколько она сломана. Насколько смешаны её мозги, спутаны мысли в один большой клубок, не согласованы действия. Она может хотеть просто пойти на кухню скушать мороженое, а вместо этого устроить настоящий погром или принести себе боль. И эти голоса в её голове. Такие знакомые, родные. Чертовски жалобные и манящие за собой. Машина начинает тормозить, а сердце Тини колотится сильнее, но она не подает виду. Как бабочка, легко и невесомо она вылетает из автомобиля с улыбкой на лице и поправляет свои хвостики. — Мартина, здесь тебе помогут, — бросает Роб, прежде чем толкнуть её в руки какого-то мужика в белом халате. Роб не пытался отделаться от племянницы, не старался поскорее спихнуть её в психушку, он любил её, как родную дочь, она была напоминанием о любимом старшем брате и счастливом времени, и он не мог смотреть на то, как она самостоятельно рвет себя на части, тщетно пытаясь вспомнить хоть что-нибудь и абсолютно ничего не понимая. Он привез её сюда не потому, что надоела, а потому, что хочет помочь. Роб садится в машину и бросает взгляд на Тини, которая обиженно надувает губки и идёт уверенной походкой за мужчиной, виляя своей упругой попкой. Прекрасна, невероятна, обворожительна. — Здравствуй, Тини, — сладко-бархатно шепчет уже другой мужчина, который встречает их в здании. Этот ей нравится больше, у него голос добрее и теплее, чем у предыдущего, который очень грубо попросил её идти быстрее и так небрежно тянул её за собой. — Меня зовут доктор Бланко... — Как Ваше имя, доктор? — спрашивает она, наклонив головку в бок и рассматривая мужчину с ног до головы. Какие идеальные параметры, какой четкий ровные подбородок, а какие обворожительные черты лица. Доходит до глаз и тонет. Не выплыть, не выбраться, так и потонет с безумной улыбкой от уха до уха. Он её погибель и её спасение. Почему-то она так сразу и так чётко это понимает, определяет только по глазам, по ярко-зелёным с проблесками золотистого света. Этот свет прошибает, освещает её тёмные уголки. Это то, что и было ей нужно всё это время. Свет. — Я уже сказал тебе его, — ответил доктор и прижал папку с её делом к груди. — Нет, это то, кем тебя сделали окружающие и немного ты сам, а я хочу знать, кто ты на самом деле, — её бредовые, но истинно правильные мысли поставили его в ступор. Он не ожидал такого от сумасшедшей девчонки. Хотя, кого он обманывает, очень даже ожидал. Он мило улыбнулся ей. — Мы здесь не для того, чтобы думать, кто я. Мы здесь для того, чтобы найти тебя, — ответил он также бредово, как и она сама, как ей показалось. Что ж, он совершенно точно ей нравится. Они похожи. — Моё имя Хорхе. А теперь пойдем умоем тебя и переоденем, потому что в таком виде тебе нельзя ходить по психлечебнице. У меня есть для тебя особенное местечко, самое лучшее. Он подал ей руку, и она с полным доверием обхватила её своей ледяной тоненькой ладошкой. Такая хрупкая, такая худая, как она может быть такой сексуальной и привлекательной. Он ведёт её за собой. Теперь он навсегда скован с нею, одними общими невидимыми нитями, о существовании которых они сами ещё не догадываются. Но ему тоже хватило одного взгляда в её карие глаза, чтобы понять, что он должен спасти её, именно он в силах это сделать, никто другой. Никто. Они заходят в светлую палату. У стены, которая была вполне приятного зеленоватого оттенка, стоит больничная койка, есть ещё стол и стул, на окне решётка, хотя Тини уверена, что они сейчас на 3 этаже, кому захочется прыгать. Хотя, это же дурдом, найдутся психи. Тини усмехнулась своим мыслям, и Хорхе глянул на неё. — А почему меня не осмотрели в приёмном отделении? — вдруг спросила Тини, не уверенная в правильности и в нужности своего вопроса. Было слишком тихо, и голоса могли вернуться. — Ты особый случай, Тини. Твой отчим договорился о том, что ты будешь находиться здесь тайно, — Хорхе не знал, можно ли вообще ей это говорить, но он не увидел в ней ничего сумасшедшего. — На твоей кровати лежат вещи и полотенце, возьми их и я провожу тебя в душ. Тини не отпиралась, не брыкалась, степень доверия этому человеку была у неё настолько высока, что она готова сделать всё, что он скажет. Это так странно и так ново, ведь раньше она никому не доверяла, а тут незнакомый человек, впервые его сегодня увидела, а он уже такой близкий и уютный. Наверное, это всё её великолепная проницательность, способность видеть человека насквозь. Она всегда знала, кто хочет ей добра, а кто — зла. Она неспеша вышла за Хорхе, и они пошли вдоль длинного, тёмного коридора. Сейчас был уже вечер, но для отбоя рановато. Странно, что здесь так темно. Они вошли в комнату, отделанную белой плиткой, здесь были перегородки и души на стенах. — Я должен стоять рядом с тобой, но я постою у двери. В другие дни это будет делать медсестра, — Тини не знала, что отвечать, она кивнула доктору и отдала ему одежду, забрав из стопки только полотенце. Она начала медленно снимать с себя чулочки, платье, которые повесила на перегородку, как и полотенце, распустила хвостики и убрала волосы назад. Холодная вода резко коснулась горячей кожи, и Тини вздрогнула. Она стала прибавлять горячую, но шла только чуть тепленькая вода. Даже душ был холодным. Всё отображало её внутреннее состояние. Тини смыла макияж, выключила душ и обернулась полотенцем. Она никогда никого не стеснялась. Тини подошла к Хорхе и взяла у него одежду. Затем она скинула с себя полотенце, прямо перед ним. Секунду он любовался её фигурой, её телом, но отвернулся, посчитав это неуместным, неприличным. Не будь она его пациенткой, он бы вряд ли отвернулся. — Вы смущены, доктор Бланко? — пролепетала Тини, натягивая на себя свободную бесформенную футболку грязно-зелёного цвета. — А вот Вы не чуть, мисс Стоессель, — ответил он, хотя не должен был отвечать ничего. Это же могло взбесить её, будь она действительно сумасшедшей. — Мне не от чего смущаться, — ухмыльнулась она и надела спортивные штаны. Проблема была в отсутствии другой обуви, поэтому Тини с радостью надела свои красные туфли. — Я готова. — Боюсь, туфли мне придётся у тебя забрать, — Тини обиженно надула губки. — Не идти же мне босиком, — ответила она, улыбнувшись. — В палате для тебя припасены тапочки, — сказал Хорхе и, взяв прошлую одежду Тини, вышел из душевой. Она последовала за ним. Когда они вновь оказались в палате, Тини беспрекословно сняла свои любимые туфли и надела тапочки. — Будь с ними поаккуратнее, — бросила она, прежде чем передать красные каблучки в руки доктора. Она не знала, не помнила, почему эти туфли такие важные, но знала, что должна их беречь. — Хорошо, Тини, — ответил Хорхе и действительно решил, что положит их в отдельную коробочку и заберет домой, чтобы отдать ей, когда будет можно. — Тебе нужно отдохнуть, прийти в себя, я оставлю тебя, но завтра мы обязательно поговорим. — Нет, — она вдруг бросилась к нему, схватилась за халат и посмотрела на него широко раскрытыми глазками. Ею охватила паника. Он уйдет — придут голоса, придёт боль, придут страдания. — Не бросай меня, они вернутся. — Кто вернётся, Тини? — всё-таки сумасшедшая. Или нет? Хорхе понимал, что всё глубже, намного глубже, что голоса, о которых она говорит, не возникли из ниоткуда, они имели под собой почву. Он видел это ясно и чётко. Она слышала их, но была в здравом уме. — Голоса. Прошу, не уходи, — молила она, уже начиная плакать от мыслей о предстоящей боли. — Я не могу оставаться с тобой всё время, у меня есть ещё пациенты, но в каждую свободную минутку я буду навещать тебя. Я скоро вернусь, — и он вышел, оставил её. Она села в угол кровати и стала ждать. Покорно и смиренно. Ей хотелось общения, хотелось объятий и добрых слов, но она была вынуждена сидеть здесь одна и ждать. Голову будто стрелой пронзило. Резкая боль, разделяющая мозг на два полюса в горизонтальном положении. Деля полушария на 4 части. Будто молния, разряд под 1000 Вольт, не меньше. Хватается за голову, вжимает ладони в виски, когтями в кожу впивается, быть может боль заглушит хоть чуть-чуть.

Тиниии... Тини... Тини!

Родной голос, невыносимо родной и столь же невыносимо жалобный и болезненный. Так далеко и близко одновременно.

Тини, быстрее!

Что быстрее? Куда? Где? Что они от неё хотят? Ещё сильнее впивается когтями, царапает до крови ключицы, пытается притупить боль.

Тини, прошу тебя! Спасайся! Беги!

От кого спасаться? Зачем? Куда бежать? Объяснил бы кто. Боль усиливается. Тини кричит, рыдает и раздирает в кровь свою идеальную только недавно зажившую кожу. Падает на пол, задыхается. Боль душит её, сковывает всё изнутри, останавливает сердце. Кто-то заходит в палату. Она не может запомнить кто, не может увидеть. Лишь темнота в глазах и в голове, и в мыслях. Чувствует, что уже на кровати, чувствует иголку, проникающую сквозь кожу. И дальше ничего. Уже абсолютно ничего — ни голосов, ни людей, ни боли. И почему-то именно его образ.