Crazy

— Как чувствуешь себя, Тини? — открывает слипшиеся глаза и видит Хорхе. Улыбается ему потрескавшимися сухими губами. Внутри всё так сухо и так больно. Она же просила его не оставлять её. Улыбка тут же исчезает и снова возвращается, когда она смотрит ему в глаза. А он сбился в её эмоциях, потерялся и не может понять, что сейчас с ней творится. Зла ли она, обижена, счастлива, безразлична или просто больна. Он не знает. Такая резкая перемена сбивает его с толку. — Вы слишком много думаете, доктор Бланко, — шепчет она и хочет приподняться, но обнаруживает себя в смирительной рубашке. — Снимите это с меня! Почему я в этом? — Ты чуть себя не убила вчера, это перестраховка, мы не хотим тебе зла, — тихо и спокойно произносит Хорхе, будто боится разозлить её. Но это злило ещё больше. — Ты не хочешь, в этом я уверена, а вот про других такого сказать не могу, — отвечает она и оглядывает его своими карими глазками, он улыбается мысли о том, насколько она в него верит. Причём, похоже, только в него, и это льстит ещё больше. — Пообещай мне не калечить себя больше, — абсолютно серьёзно просит он, хотя это от неё не зависит. Терпеть боль, тупо глядя в одну точку, она не может. Тем более, если эта боль всегда с ней. — Только если ты пообещаешь не оставлять меня одну слишком надолго, — улыбается она и тяжело вздыхает, потому что возникает желание протянуть ему руку для заключения соглашения. Она изо всех сил старается себя не калечить, он будет стараться всё свободное время проводить с ней. Да и не так уж это и трудно, учитывая, что он неприлично сильно этого желает. — Договорились, — бросает он и начинает трепетно и аккуратно вытаскивать её хрупкое тельце из этой противно-белой рубашки. — Сейчас я пришлю к тебе медсестру, она проводит тебя на завтрак, а потом ко мне в кабинет. Он вышел из её палаты и почувствовал острую потребность вернуться к ней, к этой невероятной девушке с двумя весьма миленькими хвостиками. Он остановился и задумался о ней. И это пугало его, ведь он не думал, как излечить её, да и от чего её лечить, если она впрочем-то здорова. Нет, её психическое здоровье явно пошатанное, но не до такой степени, что бы говорить, что она сумасшедшая. Она лишь маленькая одинокая девочка, которая без помощи не сможет справиться с проблемами. Он знал, что причины голосов в прошлом, но боялся в нём копаться. Правда, выбора-то у него нет. Придётся. А она стояла у двери, прислонившись к ней своей бледной впалой щечкой, и всеми своими фибрами ощущала, что он рядом, что их разделяет только дверь, и испытывала столь же острую потребность в его присутствии, как и он в её. Так необычно, так непонятно. С чего бы вдруг? Второй день знакомы, да и отношения между ними исключительно врач-пациент быть должны. Он права не имеет рассматривать её с другой стороны, это нарушение этики. Надо было идти в обычные врачи, а не психологи-психиатры. — Доктор Бланко, Вы в порядке? — прощебетала молоденькая медсестра, хлопая своими длинными накрашенными ресничками, улыбаясь своими ярко-розовыми тонкими губами. — Смойте эту дрянь со своего лица, Лисса, Вам не идёт ярко-розовый, — грубо бросил Хорхе, его всегда раздражал яркий макияж, особенно когда он абсолютно не подходил девушке. Он любил естественность. Да и о чём думала эта медсестра, так накрашиваясь в психлечебницу? — Хорошо, доктор Бланко, — под его пристальным презрительным взглядом ей стало не по себе, ей стало стыдно, и она опустила глаза в пол. — Мисс Стоессель после завтрака к Вам? Он кивнул и отправился в свой кабинет. Ему самому сейчас бы не помешала помощь специалиста. Зайдя, он сел в кресло, откинулся назад и прикрыл глаза. Холодный ветер, проникающий в комнату через открытое окошко, охлаждал его чувства, мысли и эмоции. Отрезвлял ум, замораживал образ малютки-Тини, действующей словно опиум. Она опьяняла, путала его и так манила к себе. Ему нужно было вылечить её, а не становиться её жертвой, околдованной её особыми чарами, данными ей с рождения. Предначертано ей было стать такой. И он знал это. Послышался стук в дверь, и внутри Хорхе всё остановилось. — Доктор Бланко, я привела к Вам мисс Стоессель, — тонкий голос Лиссы впервые так сильно режет его слух, так раздражает, что возникает желание заткнуть эту девушку чем-нибудь, но он сдерживает себя, уж это он умеет. — Спасибо, Лисса, идите, — кидает Хорхе, не обратив ни капельки внимания на так старательно вымытое лицо Лиссы и её открытую грудь, непозволительно выглядывающую из непозволительной длины белого халатика. Лишь в последний момент Бланко замечает это и приглушенно рычит. Она на панель пришла или в психиатрическую больницу? — И обзаведитесь халатом подлиннее, будьте так добры. Я понимаю, Вы молоды и постоянно находитесь в поисках жеребца, но это не лучшее место для этого. Помните, кто Вы и где находитесь, иначе Вам следует сменить профессию. Тини замечает, насколько это задевает медсестру, и внутренне почему-то ликует. Этот мужчина становится в её глазах всё лучше и лучше. А насколько он предан делу? Другой бы только рад был такому внешнему виду девушки, облизывался и похотливые взгляды бросал, а он отчитал, как маленькую девочку, и даже не мог думать о чём-то ином, кроме как о работе. Вот только Тини не знала, что мысли его были не о работе вовсе, а о ней. — Прости, что тебе пришлось выслушать это, — произносит он и переводит взгляд на неё, переминающуюся у двери с ноги на ногу. — Присаживайся поудобнее, Тини, нам предстоит долгий и трудный разговор. Тини уверенно села в кресло и как-то вызывающе посмотрела на Хорхе. Этот взгляд вызвал в нём разные чувства: недоверие самому себе (этот взгляд был сумасшедшим, а Хорхе таковой Мартину не считал), желание улыбнуться (взгляд хоть и был дикими, но он был таким детски-наивным, мол, вот она я, ну посмотри же, готовая ко всему, а в глазах столь дикая боль неимоверно израненной души), желание поскорее ей помочь (та самая боль, дикая боль заставляла его сердце сжаться) и странное желание обнять это милое создание. Тини сейчас казалось малюткой, что не совсем сочиталось с её эффектностью, истинно-подлиной женственностью, коей обладают лишь настоящие леди, а не те, которые ходят в коротких юбочках на шпильках, заманивая самца в свои сети, с той лёгкой, но чертовской сексуальностью. Однако, осанка, движения, мимика — всё это было, как при их первой встрече. Только взгляд выдавал её. — Что ж, Тини, не расскажешь мне о том, что с тобой случилось вчера? — тихим, ровным голосом спросил Хорхе, откладывая в сторону всё постороннее, абсолютно не нужное и не волновавшее его в этот момент. Тогда ему была важна лишь Тини. — Я сама не знаю, — честно призналась Тини, копаясь в своём тёмном запутанном лабиринте, но куда бы она ни свернула — она попадала в тупик. — Эти голоса такие родные, такие знакомые, но я не помню, кто это, не знаю. Это стерто из моей памяти напрочь. — Расскажи мне о своей семье, — попросил доктор, записывая что-то в своём блокнотике. Тини тупо посмотрела на него, задумываясь, продолжая копаться в лабиринте, и снова тупик. — Я не помню. Я ничего не помню. Кажется, у меня была семья. Роб упоминал что-то, но даже этого я не помню, — грустно прошептала Тини, чувствуя, как слёзы льются из её глаз. Она бы и рада рассказать, вспомнить, но это не в её силах. Она задумывается. — Я помню только оглушающие крики, выстрелы и запах гари. Это то, что преследует меня. И эти голоса, говорящие мне о спасении, я думаю, это воспоминания. Но когда они приходят, такая боль пронзает мою голову, что я ничего не могу с этим сделать. Пытаюсь ту боль заглушить с помощью другой. Говорит, будто бы на автомате, так отрешенно, так далеко, будто и нет её здесь вовсе. Она уже там. Внутри холод, холод, холод. И пустота. Так странно, так невозможно, ведь в её голове ясно разгорается огонь, перед её глазами яростные безжалостные языки пламени. И крики, крики, которые перерывают всё в душе. Переворачивают, сковывают, не дают вернуться в нормальное состояние, прийти в равновесие. Всё вверх дном, всё наоборот, наперекосяк вся её жизнь. Она не помнит, что это, не знает, может лишь догадываться. Она лишь знает, что это очень больно, очень важно и так давно. Звук вылетающих бьющихся стекол, выстрелы. Она так четко чувствует запах гари, пороха и жженой плоти, что аж задыхается. Так тяжело дышать.

Тиниии!..

Нет! Нет! Нет! Только не сейчас, не сейчас. Мотает головой туда-сюда, хватается за неё, поджимает колени к себе. Нужно держаться, нельзя показать перед ним своё безумие. Эти голоса — воспоминания, но порой они меняют своё направление, они переплетаются с голосами сумасшедшими, теми самыми голосами безумия, которое всё-таки живёт в ней, цепко захватилось за глубины её сознания и не отпустит ведь.

Спасайся, Тини!..

Кричит. Надрывно, протяжно, громко. Душераздирающе, жалостливо. Безысходно. Он не знает, что делать. Вызвать санитаров — предать эту хрупкую девочку, доверия которой, он уверен, во второй раз он уже так легко не получит, а скорее всего и вовсе его не добьется. Но что же делать тогда? Самому вколоть успокоительное? Тоже не вариант. Чертыхается, матерится себе под нос. Подходит к ней, обнимает, жмет к груди, поглощает крики, заглушает их. А она прижимается сильнее, вцепляется длинными худыми музыкальными пальцами в его белый халат и рыдает. От боли, от собственного бессилия. А он смотрит на её трясущиеся острые, но невероятно красивые плечи, на её спину, содрогающуюся от рыданий, на её шелковистые каштановые волосы, на радужные с другой стороны, и не может оторвать взгляд. Заворожен, заколдован. Втянут навсегда в её бездну, оволочен её болью. Она потихоньку успокаивается, приходит в себя, резко улыбается, а потом смеётся, так по-детски, немного визгливо и нервно. — У Вас очень удобная грудь, доктор Бланко, — весело улыбается, а в глазах — боль неутомимая, рвется наружу, а она сдерживает, сдерживает, как может, она же сильная, а руки её до сих пор сжимают его халат. — Рад был Вам помочь, мисс Стоессель, — а он готов играть в её игры, хотя должен прекратить их. Возможно, она и не в своём уме, но она точно не сумасшедшая. Хотя, он настолько запутан её какими-то невидимыми, но несомненно существующими, нитями, что уже не в состоянии определить это точно. Потеряна грань. Грань разумного...