Crazy

— Милый, как дела на работе? — Сессилия тепло улыбается, ставя перед сыном тарелку с овсяной кашей, политой клубничным вареньем, его любимым, и чашку крепкого кофе с двумя ложками сахара без горки, ни больше ни меньше, — всё, как он любит, ведь такой любимый и обожаемый сын так редко навещает свою одинокую матушку. После смерти отца отношения с матерью у Хорхе не особо ладились. Нет, он любил и любит её безгранично, но ему уже давно не десять лет, а она стала обращаться с ним, как с маленьким мальчиком. Оставалось только сопли ему ещё начать подтирать. А он взрослый мужчина, гордый, самодостаточный. Сесилия всегда была заботливой, ласковой, как кошечка, всегда защищала своих котят, оберегала, не давала плохим дядям и тетям подходить к своим чадам. Одного не уберегла всё-таки — ввязался в плохую компанию, когда одумался, поздно было, уже в морге лежал выпотрошенный и обескровленный. Остался сыночек и лапочка дочка. Лапочка превратилась в шлюху. Сесилия пыталась вправить ей мозги, да не смогла — лапочка ушла из дома, громко хлопнув дверью. Остался сыночек и муж. Сыночек вопреки матери стал психиатром, решил лечить душевнобольных, заместо того, чтобы стать адвокатом. Променял жизнь в достатке и спокойствие на постоянный недосып и окружение больных людей. Вскоре погиб отец Хорхе. А Сесилия остался одна с мешком неотданной ласки и любви, который она и вывернула на Хорхе. А он бесился, шипел на неё, стал приходить всё реже и реже. И те редкие минуты, проведенные с сыном, были для Сесилии самыми важными и счастливыми и она изо всех сил старалась не уменьшить их количество. — Всё хорошо, — а у самого перед глазами эта девчонка, ходячий полутруп, скелет, обтянутый бледной, фарфоровой кожей. Он знает всю её историю, читал личное дело, перечитывал и понял только одно — она лишь замученная девочка с израненной душой, без прошлого и без настоящего. Она не сумасшедшая. Он не знает, как лечить её, будучи одним из самых лучших врачей. Он понимает, обычная терапия — не её вариант, а таблетки бесполезны, она всё равно не станет их пить. Остаются только беседы, беседы и ещё раз беседы. — Что ж хорошего в том, что вокруг тебя одни психи? — «то, что я нахожусь там в своей тарелке, в своей естественной среде, мамочка», — думает Хорхе, но не говорит. — Мне нравится их лечить, мама, — грубо отвечает Хорхе и встает. — Прости, но мне пора. Уходит. Сесилия лишь грустно смотрит ему вслед, слёзы наворачиваются на глаза. Она падает на стул и понимает, что потеряла всех, абсолютно всех, а всё из-за чрезмерной опеки. Она так всех оберегала, что когда детки достигли взрослости, они тут же вылетели из её гнездышка, оказались на воле и не смогли удержаться. Хорхе всегда был немного буйным, но в то же время чертовски спокойным. В нём сливались совершенно разные качества, он был сплошным комком противоречий. Скромный и тихий, но настолько остёр на язык, так любит спорить. Такой спокойный и уравновешенный, но такой буйный. Ласковый и нежный, но грубый. Сесилия долго разбиралась в характере своего сына, не могла понять его и его действий. Резкие перемены настроения и вовсе сбивали её с толку. И как такой мальчик стал психиатром? Ему бы самому лечиться.

***

Она сидит, поджав колени к груди, смотрит в одну точку и считает. Считает количество радужных пони, прыгающих через кусты перед её глазами. Богатое воображение, что уж тут скажешь. Богатое, безумное, непредсказуемое. Вот только она считала кошечек, а уже радужные пони. В ту же секунду пони становятся не пойми чем, какие-то корявые монстры. Тини ухмыляется, всё это придумала она, и ей ничуть не страшно. В палату открывается дверь. Тини боится посмотреть, да и не хочет отвлекаться, но чувствует тёплую и уже родную энергетику, исходящую от этого человека. — Здравствуйте, доктор Бланко, — шепчет, улыбается, хмыкает. Не обманул, первым делом к ней пришёл. — Как Ваши дела, мисс Стоессель? — присаживается к ней на кровать, она чувствует, как больничная койка прогибается под тяжестью его тела, но не смотрит, продолжает считать корявых монстров. Чувствует его горячее дыхание, опаляющее кожу, сбивается, чертыхается, ведь так долго считала. — Спросите у Люссии, — коротко отвечает она и всё же смотрит на него. Свет зелёных глаз прошибает, выворачивает наизнанку, заставляет выблевать чернь, что внутри. И Мартина задыхается, шипит и забивается в угол, словно она демон какой-нибудь, а он экзорцист, пытающийся прогнать её прочь из этого чистого тела. — Шшш, тихо, всё хорошо, — говорит медленно, бархатно, просто ласкает слух. Аккуратно касается её щеки, заправляет прядь за ухо, а она уже замурлыкать готова. Переменчивая, непостоянная. Она как пламя — быстро вспыхивает, так же быстро гаснет, она хамелеон — подстраивается, поддаётся окружающей среде. Среди корявых монстров — маленькая запуганная девочка, под ласковой рукой — ласковая кошечка, среди похотливых самцов — чертовски сексуальная, среди лживых и двуличных — холодная стерва. И всё в одной поломанной Тини, припорошенное безумием и болью. Ей не нужны врачи, не нужны таблетки и уколы, не нужны однотонные стены, больничная койка и постоянный контроль. Хорхе чувствует это. Каким-то непонятным седьмым чувством, кончиками пальцев ног, своей задницей, сердцем, всей душой — неважно, впрочем, чем. Главное, он совершенно четко знает это. Ей нужна правда, ей нужно её прошлое, каким бы оно ни было. Она потеряна, рассеяна и сбита с толку. Но её внутренняя сила духа не даёт ей упасть, сдаться, и это поражает Хорхе. Вот только она гаснет, потихоньку тлеет. И Хорхе резко прижимает её к себе, зарывается в волосы, вдыхает аромат бальзама для волос, отмечая про себя его странность. Хотя, странно всё, что связано с Мартиной Стоессель, даже эта долбанная палата теперь выглядит странно, когда в ней живёт она. Будто эти её воображаемые пони теперь в действительности по палате летают. — Доктор Бланко, — тихо зовёт она, а он лишь сильнее прижимает к себе её хрупкое тело. Кажется, он даже чувствует выпирающие ребра, ещё немного, и они хрустнут под его натиском. — Хорхе, — это уже жалобный писк, стон, который возвращает парня на эту бренную землю. — Прости, Тини, я просто... — и все мысли стерлись, стоило лишь посмотреть ей в глаза, в эти глубокие бездонные карие глаза, светящиеся чистотой, искренностью, старнностью. — Просто захотел это сделать, — он не мог думать, выдумывать, лгать, он мог говорить только то, что есть на самом деле. Тини по-доброму усмехнулась. — Люси в порядке? — вдруг спрашивает она, поправляя хвостик и наклоняя свою головку в бок. Такая забавная, невинная, маленькая. — Вроде. — Я сказала ей пару слов о её внешнем виде, а она отчего-то обиделась, — будто действительно не понимая причины, произнесла Тини. — Я всего лишь сказала, что такой коровушке, как она, с таким большим седалищем, не стоит ходить в таком халатике, потому что она выглядит, как шлюшка дешёвая. Хорхе рассмеялся. Эта милая особа не перестает удивлять его. — Ну, что ж ты так... — Она нелестно высказалась о моих хвостиках, — пожала плечами Тини, накручивая голубо-зеленую прядь на палец. — Она сказала, что это слишком по-детски. Скажу тебе по секрету, — Тини начала шептать и наклонилась ближе, будто бы и вправду хотела сказать что-то тайное и очень личное и не хотела, что бы посторонние это услышали; это должен был слышать только ею любимый доктор Бланко, — именно этого я и добиваюсь. — Почему же? — улыбается, смотрит на неё, рассматривает каждый уголочек, каждую раскрашенную прядь, каждую родинку. А она улыбается в ответ. — Потому что я не помню детства, а значит его не было, а оно должно быть, хотя бы сейчас, — отвечает абсолютно серьёзно, и ни тени безумия нет в её глазах. Секунда — и она смеётся. Проводит кончиком обгрызанного ногтя по его носу. И вдруг возникает непреодолимое желание коснуться его губ, и она делает это, пробует их на вкус, чувствует кофе, мятную жвачку, леденцы с лесными ягодами. Углубляет поцелуй, а он отвечает ей, берёт в ладони её лицо, наслаждается этой минутой, дышит ею. Стонет ей в губы, она улыбается, обхватывает его за шею. И оба хотят, что бы это длилось вечно. А потом обоих будто током ударяет, отстраняются друг от друга, смотрят изучающими взглядами, будто бы впервые видятся, она начинает истерически смеяться, он подхватывает смех. И все оказываются на своих местах...