Глава 2 «Беда»
1 августа 2018 г., 00:07
На рассвете устроили привал. Солдаты рассредоточились полукругом по два-три человека, в то время как один из них готовил в большом котле кашу на вяленом мясе. Сытный густой аромат быстро окутал придорожную поляну, дразня проголодавшегося Олафа, у которого не было и маковой росинки с того вечера. Он жалел, что не подкрепился перед дорогой, как увещевал его Вильгельм, но теперь поздно сетовать на собственную глупость. Стянув ставший безумно жарким плащ, «Император» вышел из повозки, потягиваясь, а затем потирая заспанное лицо, которое, впрочем, оставалось не менее прекрасным даже после долгого пути.
Ступая по шелестящей под подошвами легких сапог траве, Олаф вдыхал цветочные благоухания летнего луга, отходя незаметно подальше от варева, прикасаться к которому не собирался. Он являлся не просто двойником Его Величества, но был столь же брезглив и в меру высокомерен, а потому ждал, когда ему принесут разогретые горшочки с тушеным мясом и овощами, заранее приготовленные для Правителя.
Пока он чинно прогуливался под пристальными взглядами охранников, ему приготовили «обеденное место», устлав участок поляны шкурой и накидав несколько подушек, куда Олаф и приземлился, принимаясь за еду с несвойственным ему, но вполне подходящим Фердинанду рвением. Правду говорили, что на свежем воздухе даже простая пища покажется манной небесной. Двойнику подумалось даже, что ничего вкуснее в своей жизни он не ел, и очень расстроился он, когда горшочек опустел. Но виду не подал, с истинно императорским величием позволяя убрать всё, а сам в это время решил размяться, пофехтовав с Браном. Движения Олафа, резкие и точные, ничуть не уступали бывалому воину, и даже самые скептически настроенные солдаты восхитились своим Правителем, проникнувшись к нему ещё большим уважением.
Роль сыграна, подозрений - ни у кого. Только на душе по-прежнему неспокойно, да предстоящая фиктивная для него помолвка не радовала ничуть. Хотя чего он ждал? Его существование с пяти лет ему не принадлежало, чего теперь начинать жить-то?
Сделав это заключение, Олаф убрал саблю в ножны и, умывшись принесенной Лореттой прохладной водой, скрылся в повозке, позволяя отряду «свернуть» место стоянки. Шум и гомон десятков голосов, лязг оружия и амуниции - несказанно раздражающие звуки, напоминающие, что впереди далеко не такой безопасный путь и вполне можно было собрать и армию, ну, или хотя бы сотню обученных воинов. Увы, эта идея пришла лишь сейчас.
Лжеимператор вовсе не считал себя трусом, но определенная осторожность и чрезмерная тревога за судьбу свою и Империи накладывала отпечаток. Подозрительность и настороженность стали его упорными спутниками, мешая зачастую играть образ чересчур беспечного Фердинанда.
Со вздохом, Олаф упал в ворох подушек, потирая гудящие виски, но спасительный для его головы сон не шел никак.
Через пару часов дорога вновь уводила их вдаль, вслед за заходящим за горизонт солнцем. Становилось куда прохладнее, Лоретта вновь подала уставшему от тряски «Императору» отвар успокаивающей травы, и молодой мужчина мгновенно провалился в сон, понадеявшись проснуться лишь к утру.
Но столь невинным планам не довелось сбыться.
Повозку тряхануло, и та остановилась, жалобно скрипнув колесами. Однако Олаф лишь проворчал сонно, даже не открывая глаз, что им ещё ехать и ехать. Но лязг орудий заставил его вскинуться, да слишком поздно. Он только и успел окинуть взглядом три трупа, которые ещё недавно были самыми близкими ему людьми, и открыть рот, чтобы выпустить наружу панический ужас, как дверь распахнулась, являя двух мордоворотов. Собравшись дорого продать свою жизнь, Олаф выхватил из ножен, что покоились рядом, императорскую саблю, но не успел и взмахнуть ей, как один из разбойников швырнул ему в лицо какую-то пыльцу. Двойника тут же повело, оружие выпало из рук, и в этот же момент ему на голову нацепили дурно пахнущий холщовый мешок, а запястья грубо связали веревками из пеньки за спиной, ими же обмотав стройные ноги по самые колени, выволакивая «добычу» из повозки, кидая в другую, судя по всему, открытую. Больно ударившись о дно головой, лжеимператор потерял сознание.
***
Плечи ныли, голова гудела, как потревоженный улей. Сил не хватало даже вдохнуть, потому что воздух сквозь плотную ткань проникал плохо, забивая ноздри пылью и ошметками мешковины. Олаф попытался набрать в легкие побольше, но тут же закашлялся, скрючившись на, судя по ощущениям, каменном и неровном полу. Хриплый неглубокий вдох - и снова кашель, да такой, что в горле стало першить, а удушье почти грозило новым беспамятством. Просить о помощи парень не собирался: во-первых - гордость, а во-вторых - попросту некого. Он не глупец, чтобы не понять, что попал в плен, пусть пока не имел идей, к кому и зачем? Разумеется, его спутали с Императором, собственно, для этого его и взращивали столько лет, но безвременно почить в свои двадцать пять у ворога в полоне… Олаф застонал от боли, вывернув руки чуть удобнее, насколько позволяло положение. Легче не стало, а боль в «горящих» запястьях отрезвила, заставив замереть хотя бы до момента, пока за ним не придут, сказав, наконец, причину, по которой его держат в неволе. Пока он действовал на адреналине, то мог восстановить пусть мелкое, но дыхание, подобраться так, чтобы нагрузка на тело была меньше, а вот после нашло осознание. Осознание того, что никто не придет за ним, что все, кто знал о том, что он - не Фердинанд, мертвы, а охрана перебита, иначе так легко его бы не увезли. А значит, никто не спасет. Настоящий Император просто вернется, займет трон, забыв напрочь про двойника. Может, и будет скучать, ведь Олаф неплохо заменял его, когда тому хотелось развлечься и отдохнуть от государственных дел. Теперь же придется всё тащить на своих плечах, не надеясь на «копию», которую вскоре убьют, если выяснится, что они поймали не того. Никто не придет. Не спасет. Олаф сглотнул, облизнув губы пересохшим языком. Сколько он здесь? Пить хотелось ужасно, как и есть, как и выбраться отсюда, что едва ли осуществимо. Двойник выполнил предназначение, спас жизнь Императора и заслужил вечный покой. Горечь затопила изнутри, разъедая душу, но не страхом, нет. Сожалением и озарением, что впервые он - это он и есть, а не Фердинанд Олаф Третий. Он - это он, но кто? Собственное имя забылось за много лет, сейчас не имея значения и вовсе. «Посмотрю, что дальше, а там решу: пытаться ли защищаться или играть до самого конца», - подумал невесело двойник, поерзав, но замер тут же, стоило услышать металлический скрежет проржавевших старых прутьев, видимо, клетки. - Живой? - спросил грубый, хриплый мужской голос, а твердый носок сапога толкнул парня в бок, заставляя со стоном перевернуться на спину, придавив и без того приносящие мучения руки. Пленник застонал и больно прикусил нижнюю губу, отрезвляя себя солоноватым вкусом собственной крови. Пить. Дышать. Жить. Эти желания вспыхнули и погасли от безнадеги, охватившей Олафа. - Живой, - удовлетворенно хмыкнул голос, и мешок содрали со светловолосой головы, заставляя пленника часто хватать сырой воздух темницы широко распахнутым ртом. Как рыба, выброшенная на берег жестокими волнами, Олаф цеплялся за реальность, до судорог выгибаясь. Из глаз брызнули слезы боли и какого-то изнурительного облегчения, но рыдания он проглотил, посмотрев, подслеповато щурясь, в сторону нависшей над ним фигуры. Мужик этот ростом казался не меньше шести-шести с половиной футов, возвышаясь до самого потолка камеры, похожей на тюремную. Такие имелись и у них во Дворце, но пустовали, ибо неугодных сразу отправляли на казнь. Что тут скажешь, Фердинанд на расправу скор. Одет «тюремщик» был в давненько не стиранный поддоспешник, покрытый ржавой местами кольчугой, сальные, колтунами обрамлявшие лицо волосы черны, как смоль, брови густые, сведенные хмуро к переносице, борода скрывает остальные черты лица. Мордоворот. Палач. Не иначе. Олаф попытался бочком развернуться и отползти, но мужчина грубо схватил его за спутавшиеся светлые волосы, вздернув на колени, склонившись к лицу парня и обдав того смесью запахов перегара и гнилых зубов. - Смазливый, Бенегер будет доволен, - хмыкнул он и отстранился, отпуская соломенные пряди. Секунда - и Олафа просто вывернуло наизнанку от вони, выполаскивая то, что осталось в желудке от съеденной накануне пищи, начисто, вместе с желчью. Во рту стало и кисло, и горько одновременно, отплеваться не получалось. Мужик брезгливо вытер заляпанный сапог о штаны «Его Величества», не испытывая должного почтения. Однако, спустя минуту, всё же развязал тому руки, сцепив их уже спереди, обмотав чуть слабее, потому что кровавые борозды на запястьях грозили воспалением, а тугая перевязь - отмиранием конечностей. Отойдя всего на несколько секунд, бородач поставил перед Олафом деревянную кадку воды, приказав: - Пей, - и бросил парня одного, разбитого, морщащегося от кислой вони, но накинувшегося в мгновение ока на воду, наклоняясь и буквально лакая живительную влагу, полоща рот и сплевывая рядом, а после ныряя лицом в прохладу. Стало чуть легче, в голове немного прояснилось, но решения не возникало. Оставалось ждать, что преподнесет ему жизнь напоследок. Вздохнув обреченно, попытавшись отстраниться от физических и моральных страданий, Олаф отполз подальше от рвоты, силясь надышаться перед возможной смертью, пусть и говорят, что это невозможно. Помещение не имело внешних источников света, но ярко освещалось рядом факелов за пределами решетки. Замшелый камень, скользкий и сырой, толстые ржавые прутья сложного плетения клетки. Тюрьма. Казематы. - Проклятье, - прорычал он, попытавшись хоть немного ослабить веревку на ногах, но вместо этого сломал пару наманикюренных ноготков, досадливо выругавшись и кусая губы. Слезы подступали вновь, но не зря двойника растили «на убой», страх быстро отступал, оставляя место рациональному разуму. Только сейчас это не помогало, а ожидание изводило похуже его положения. Ну, напоили, значит, пока он нужен живым. Но для чего? Выкуп брать не с кого, как говорится, «Король мертв, да здравствует Король!», а вот потребовать с него каких-то решений. Или денег… Но он - не Император, пусть эти бандиты и не в курсе. И от такой мысли Олаф закатился истерическим смехом, захлебываясь слезами, которые накатили внезапно, позволяя выплеснуть весь страх и боль, освобождая душу, которую он, скорее всего, скоро испустит, закрыв глаза навек. Но успокоиться не получалось, хохот раздирал легкие, тело выгибалось судорогами, вырывая ещё более громкие взвизги и всхлипы, глаза плотно зажмурились, а потому и не услышал Олаф, как вновь скрипнула тяжелая металлическая решетка, впуская очередного «посетителя».
