Чужая жизнь

      Спал Олаф тревожно, мучаясь липкими кошмарами, заново переживая короткий миг, когда увидел смерть. Проснулся он от резкого скрипа решетки, запоздало сообразив, где он и что всё приснившееся произошло на самом деле. Каждая клеточка тела отзывалась болью, разум мутился, а потому он как-то рассеянно посмотрел на поставленную перед ним тарелку дурно пахнущей похлебки (такую в Алендоре даже свиньям не готовили), кусок хлеба, брошенный прямо на пол, и новую кадку воды взамен вчерашней. Принес это «роскошество» всё тот же вонючий мужик, бросивший и в этот раз короткое: «Жри», но не ушел, а встал поодаль, следя за пленником.       Олаф мог бы наплевать на гордость, он ведь не Император на самом деле, но воспитание и привитый с детства норов заставили сесть и сложить руки на груди, смотря на надзирателя с презрением. И не потому, что Олафу очень хотелось играть неженку, а потому что никто не должен был догадаться, что он не тот, за кого себя выдает. Фердинанд за это время вернется в Алендор и придумает, как обставить гибель целого отряда, а после и восстановит мир и порядок, заключив-таки союз с юной прелестницей.       - Я не буду это есть! - выдал он, но голос дрогнул, осипший.       Странно, что от сна на сыром полу изнеженный двойник не простыл, словно внутренний стержень не давал ему сломаться. На сколько хватит везения парень не знал, но и безропотно принимать судьбу не собирался. Даже если умрет, то с гордо поднятой головой.       - Жри! - безапелляционно рявкнул детина, сжав пудовые кулаки, но не тронул. Наверняка ему запрещено было причинять вред пленнику, это прерогатива Главаря. Наблюдение важное, но даже у самого стойкого воина иногда сдавали нервы, на сколько хватит этого монстра?       - Не буду! Я - Император, а не псина дворовая, чтобы питаться помоями! - уже увереннее отозвался Олаф, но его вовсе не гордо пошатнуло, а живот заурчал, требуя хоть кроху еды.       - Ты!.. - прогрохотал мужик, делая шаг, но тут же другой знакомый голос одернул его:       - Вэйд, отойди от него!       За спиной громилы появился Бенегер, выходя в свет факелов вальяжной, расслабленной походкой, и, на удивление, разбойник потупился и отступил, хотя и был на полголовы выше своего предводителя.       - Вон отсюда, и проследи, чтобы никто не заходил, - бросил он небрежно, махнув рукой, мол, проваливай, и тот, кого он назвал Вэйдом, сутулясь, покинул камеру, оставляя Главаря наедине с пленником.       Взгляды встретились, и в глазах «атамана» снова плескалась насмешка над попытками парня выглядеть достойно. Конечно, долг Императора - сохранять лицо и честь до последнего вдоха, но толку для Олафа от этого не было. Он не нужен был «заказчикам» живым, но и убить его до определенного времени запретили, на случай, если планы сорвутся или что-то пойдет не так.       - Нет смысла играть в героя, Твое Величество, - язвительно заметил Бенегер, подходя на расстояние вытянутой руки к пленнику, который фыркнул и отвернулся. – Поешь, а там и… побеседуем, - уклончиво закончил фразу, садясь на жесткую, вытесанную прямо из камня лежанку.       В движениях Олафа заметна была слабость, что держало в сознании этого человека, одним богам известно, но даже после суток в плену он не утратил надменности. От одного взгляда на самолюбивую «куклу», разбойник хотел замарать её, сломать, растрепать душу на ниточки. Император или простолюдин, для Бенегера не имели значения подобные глупости. Перед богами все равны, все умирают одинаково, и никому не зачтется, почил он с честью или сгнил в подворотне, убитый случайным собутыльником. По такому принципу и жил Главарь, но пленник мог загнать себя в могилу куда раньше, чем его дух будет сломлен, а покорность потешит самолюбие мужчины.       - Нам не о чем говорить, раз уж ты не собираешься отпускать меня, - отчеканил безжизненным голосом Олаф, но желудок сводило голодом, и даже «свинячья» похлебка уже не казалась такой мерзкой.       Может, если он выживет, то его выкупят и освободят? Может, после плена его не пустят к власти больше, как подобало по закону? Может, он сможет быть свободен и доживет свою собственную жизнь?       Надежда вспыхнула и погасла, потому что взгляд Бенегера, до этого бывший довольно мягким, разом потемнел. И не ненависть плескалась в темных глазах, а похоть. Олаф был достаточно искушен в постельных утехах, чтобы распознать этот пожирающий взор. И вот теперь он испугался не на шутку, отползая на слабых конечностях в сторону противоположной стены.       Поняв, что раскрыт, мужчина осклабился мерзкой усмешкой и встал, вынимая из-за пояса короткий кинжал искусной работы. Шаг. Ещё шаг. И снова крепкая хватка на волосах, вынуждающая Олафа поднять голову и открыть беззащитную шею. Руки взметнулись, чтобы ухватить чужие запястье, но в этот же миг холодная сталь пощекотала кожу, надрезая до пары капелек крови, а голос, грозный и возбужденный, прохрипел у самого лица зажмурившегося в панике парня:       - Выбирай, Твое Величество, смерть или бесчестье? Что так, что эдак, тебе больше не быть Императором, так не лучше ли сохранить жизнь, переступив через гордость?       И нарочитая ласка, обманчивая, щекотала слух. Олафа затошнило, ведь он никогда не был приверженцем подобных извращений (хотя Фердинанд и таким не чурался), а уж тем более возлечь с собственным мучителем?!       - Боги покарают тебя, - сквозь стиснутые от муки зубы прошипел двойник, но, как оказалось, его мнение спросили лишь для проформы.       Лезвие перестало холодить шею, хватка на волосах ослабла, давая Олафу прийти в себя и отдышаться, но не надолго, потому что через каких-то пару мгновений жесткие, лишенные нежности руки стали сдирать одежду с вырывающегося и пытающегося изрыгать проклятия пленника. Дорогая, пусть и изрядно потрепанная и перепачканная ткань рвалась под сильными пальцами на лоскуты, обнажая бледную кожу, на которой от несильных ударов чрезмерно ярко выступили следы. На ногах и запястьях бордовые синяки и ссадины, тело ладное, гибкое, стройное.       Одним словом - Император. Выхоленный, взращенный с малку с убеждением, что весь мир принадлежит ему. И как же ненавидел таких вот людей Бенегер. Именно такие разрушили его семью, его жизнь, заставив выживать за счет наемничества и разбоя.       Олаф сопротивлялся. Он кричал, требовал отпустить, пытался расцарапать лицо насильника, выдавить глаза, придушить, в конце концов, но добился лишь того, что его грубо приложили обнаженной спиной о каменный пол, содрав кожу с лопаток, в рот запихнули комок ткани на манер кляпа, а руки и ноги перетянули оставшимися от исподнего кусками ткани.       - М-м-мф!.. М-м-м!!!.. - мычал и извивался Олаф, сводя колени, ерзая в попытках отстраниться или сохранить хотя бы иллюзию сопротивления, но боль слепила, лопатки жгло и щипало, а удушливая ладонь мужчины на собственной шее мешала вдохнуть даже носом.       Двойник мечтал потерять рассудок, чтобы всё, что хотел сделать с ним наемник, прошло мимо него. Пусть изгаляется над бесчувственным телом… Но сознание издевалось над пленником, не давая забыться спасительным обмороком.       Олаф обмяк, когда при очередной попытке лягнуть Бенегера коленом в пах получил гулкую затрещину. Разбойник не церемонился: просто рванул вяло трепыхающегося и уже ревущего в три ручья, захлебывающегося от бессилия парня на живот, вздергивая упругий, но по-мужски твердый зад. Увесистый шлепок стал наказанием за очередную попытку отползти. Звон пряжки ремня показался Олафу оглушительным, а после - острая боль в растерзанном первым резким проникновением анусе. Лжеимператор взвился, глухо взвизгнув и содрогаясь от толчков в свое тело, но уже не мог сделать ничего.       Боль. Снова боль. Ещё боль.       Сколько вынести он сможет, прежде чем сойдет с ума? Олаф больше не знал ничего, всхлипывая и мыча, принимая явно предварительно смазанный чем-то орган Бенегера в себя, чувствуя наполненность, мучительную от того, что насильник попросту порвал его, не церемонясь.       Молиться некому, боги оставили его, иначе как объяснить, что сейчас его грубо имеет какой-то мужик? Двойник даже не мог сказать, наплевав на всё, что он всего-то «копия», что не он нужен этому чудовищу. Кляп, промокший от слюны и слез, вызывал уже рвотные позывы, но желудок был пуст, а потому кроме спазмов - ничего. Локти и колени разодрались в кровь, толчки в растраханное нутро уже почти не ощущались, по телу разливалось странное онемение, и даже хватка грубых ручищ на боках воспринималась отстраненно. Разум «поплыл», слезы ослепили, дыхания хлюпающим носом не хватало.       «Я сейчас… умру…» - подумалось Олафу, но вопреки мысленным мольбам о смерти, он выдержал до конца.       Тепло разлилось внутри, заполняя вязким семенем, и чужой орган покинул припухшую, надорванную дырку. Только тогда двойник смог потерять сознание, впадая в беспамятство.       Уже отключаясь, он подумал: «Лучше смерть…»