Пять шагов из темноты

      Гермиона собирала вещи в расшитую бисером сумочку. Оборотного зелья у ребят не осталось, а это сулило тем, что отправляться в Хогсмид придётся в своих собственных обличиях. Перед тем, как отправиться в путь, четверо ребят сели за стол и в генеральный раз прошлись по плану, как попасть в Хогвартс. Гарри был на сто процентов уверен в том, что проход через «Сладкое Королевство» ещё открыт, что никто, кроме Фреда и Джорджа, и, разумеется, самого Гарри не знает об этом тайном пути. Туда должны были отправиться Рон и Гарри. В изначальном плане, это должны были быть Рон и Гермиона, но после событий, когда Гермиона не смогла сразу ответить взаимностью Рону, она убедила Гарри в том, что лучше будет, если в паре с Роном будет действовать Гарри. Да и вторая пара в старом плане, где друг с другом должны были сотрудничать Поттер и Малфой ей не нравилась. Как ни странно, Гарри не пришлось уговаривать изменить своё решение. Он с радостью ротировал пары. Однако у Рона это вызвало неодобрение, но после голосования он остался в меньшинстве. Итак, по плану Гарри и Рон отправлялись в Хогсмид в «Сладкое Королевство». Они должны аппарировать на пару минут раньше, чем Гермиона и Малфой. Вторая же пара, должна аппарировать к окрестности Хогсмида, а точнее — прямо к визжащей хижине — и именно там дожидаться условного сигнала о встрече двух команд на территории Хогвартса. Если первых или вторых схватят Пожиратели смерти, то будет возможность либо самостоятельно довести план до конца, либо попробовать вызволить товарищей из плена. По условиям, кто первый добирается до Хогвартса, тот оставляет послание на заколдованном галлеоне со временем, когда та или иная пара сможет находиться в условленном месте — Выручай-комнате. Это место было не наносимо ни на одну карту, поэтому отследить ребят там будет невозможным. Рон и Гарри воспользуются мантией-невидимкой, а Гермиона и Драко должны воспользоваться дезиллюминационными чарами.       Уверенности в Гермионе, относительного этого плана, не было никакого. В последнее время она часто думала о том, что сказала Луна Лавгуд. О Поиске и о Дарах Смерти. Это действительно звучало, как полная чушь. Однако не оставалось сомнений в том, что Поттер уверен — Волдеморт ищет Бузинную палочку. Знает ли Волдеморт сказку о Трёх братьях — неизвестно. Хотя, если предположить, взрослые волшебники вряд ли читают сказки без нужды. Вот, например, Гермиона ни разу не слышала волшебных детских сказок и вряд ли бы взяла эту книгу в библиотеке, если бы профессор Дамблдор не оставил ей её. О том, что та мантия-невидимка, которой трое друзей пользовались уже на протяжении почти семи лет, безусловно так же вызывала интерес. Когда Луна упомянула о мантии, трое друзей переглянулись и поняли, что речь идёт именно о той мантии, что у них имелась.       Камень. Вопрос оставался только в нём. Никак нельзя проверить все камни, никак не отследить его судьбу. Хотя если верить Луне, три брата из сказки — это братья Певереллы. И если один из них жил в Годриковой впадине (о чём она узнала из «Истории магии»), то нельзя отрицать и тот факт, что он вполне мог быть предком Гарри Поттера и мантия в их семье передавалась из поколения в поколение. Палочка не имела такого простого пути. Её отбирали, убивая друг друга, волшебники. И те, кто оказывался умнее и не кричал об этом на каждом шагу, возможно, долго были её хозяевами. Но камень.       — Гарри, — позвала Поттера Гермиона. Ей в голову вдруг пришла безумная мысль. — А что, если в том снитче, что оставил тебе Дамблдор, хранится…       Но она не успела договорить. Гарри перебил её, сказав:       — Воскрешающий камень? Именно так я и думаю. А теперь всё чаще начинаю задумываться и над тем, правильный ли путь мы выбрали. Что, если Дамблдор изначально хотел, чтобы я нашёл все Дары и тем самым смог бы победить его и его крестражи? — почти шёпотом произнёс он так, что бы его услышала только Гермиона.       — Ох, Гарри. Не думаю, что ты прав. Я думаю, что в этом кроется что-то другое. Может, Дамблдор не стал тебе про них рассказывать именно потому, что боялся, что ты непременно начнёшь их искать и совсем забудешь про крестражи? — сказала она Гарри, а сама поглядывала за стол, где, продолжая испепелять друг друга взглядами, однако сохраняя полное молчание, друг напротив друга сидели Малфой и Уизли.       — В любом случае, Гермиона, уже поздно думать об этом. Он нашёл её, Бузинную палочку. Я чувствовал эту радость, что он испытал, добыв её. Палочка всегда была в Хогвартсе. Он забрал её из гробницы Дамблдора! Теперь поздно, Гермиона. Мы будем держаться прежнего плана. Уничтожать крестражи, — подытожил он и, жестом показав Рону, что пора собираться, вышел из палатки.       Рон кивнул Поттеру и встал из-за стола. Он окинул Гермиону немного разочарованным взглядом и вышел из палатки. Гермиона стояла как вкопанная. Ей было невыносимо думать о том, что она причиняет боль Рону, когда держит его в неведении. Да, он рассказал ей о своих чувствах, хотя она и сама о них знала. Он предложил ей быть вместе, хотел её поцеловать, но Малфой подошёл как раз вовремя. Вернее, не вовремя. Хотя глупо обманывать себя. Малфой спас её от нежелательных объяснений. Когда Рон покинул палатку, она бросила взгляд на Малфоя.       — Не смей сейчас язвить. Пойдём. Пора начинать, — сказала она.       Её голова разрывалась от мыслей о том, что их ждёт впереди. Но больше всего её тревожило то, что произошло между Малфоем и Гермионой утром, возле палатки. Она действительно разрешила себе, на несколько мгновений, подумать о том, что у них могут получиться прекрасные отношения. А потом пришла Луна и разогнала эти чувства, как будто бы их и не было.       А потом ещё и Рон со своими признаниями. Они находятся на войне, и здесь каждый творит глупости и спешит любить. Только вот любит ли она? Любит.       Выйдя на улицу, ребята собрали палатку и разделились на пары, встав друг напротив друга. Рон ненавидяще смотрел на сцепленную с Малфоем руку Гермионы, а потом исчез вместе с Гарри, круто повернувшись на каблуках. Гермиона окинула взглядом окрестности, крепче сжала руку Малфоя, и они тут же исчезли.

***

      Он только было открыл рот, чтобы сообщить, насколько печальным выглядит Уизли, — не иначе, скучает по стряпне хогвартских эльфов — как Грейнджер велит ему промолчать. Малфой некоторое время обдумывает эту возможность, но решает, что насчёт непомерного аппетита Вислого он уже высказывался несколько дней назад, а значит, стоит сделать паузу. Шутки, даже такие тонкие, как его, можно испортить повторениями. Он закрывает рот и демонстративно-сладко улыбается Грейнджер.       Непривычная гримаса заставляет заработать такие лицевые мышцы, о существовании которых Малфой даже не подозревал, но чего не сделаешь ради того, чтобы между бровей Грейнджер исчезла эта хмурая складка. Ей идёт, когда она злится, но не когда сумрачно молчит.       В отличие от Грейнджер, у него настроение на подъёме — и это несмотря на то, что он попал в такую кучу дерьма, из которой уже не выбраться. Смирившись, что с некоторых пор всё в его жизни идёт только наперекосяк и он, очевидно, попал на передовую, Малфой даже начинает получать некоторое извращённое удовольствие.       К тому же Грейнджер остаётся с ним — и, даже если Поттер и Уизли будут схвачены, быть может, Малфою и грязнокровке удастся уйти.       Разумеется, это всего лишь фантазии, но Драко очень рассчитывает, что проживёт ещё долго-долго, чтобы успеть решить свои проблемы с Грейнджер.       Собирая палатку вместе со всеми, Малфой даже спиной и кончиками ушей чувствует, как грозно смотрит на него Уизел. Стоит обернуться — и рыжий недоделок тут же начинает сопеть, раздувать ноздри и играть желваками. Малфой, будучи воспитан эстетом, от такого зрелища изображает позывы к рвоте и демонстративно отворачивается, закатывая глаза, — словом, сборы спорятся только у мальчика-выживальчика и Грейнджер, но, тем не менее, даже несуразную палатку нельзя собирать вечность, и наконец-то они готовы разделиться.       Подавляя желание напомнить всем, что они лезут в самые лапы врага, Малфой покрепче обхватывает ладонь Грейнджер, и они аппарируют.       Оказавшись в окрестностях Хогсмида, Малфой находит взглядом хижину, стоящую на отшибе, и накладывает на них с Грейнджер дезиллюминационные чары. Хижина кажется ему ещё более необжитой, мрачной — но, хвала Мерлину, пустой. Торопясь укрыться в её стенах, он тянет за собой Грейнджер, вертя головой так, что сам себе напоминает сову.       Грязь на подходах к хижине не тронута и затянута хрупким настом — здесь никто не ходит, зато следы Малфоя и Грейнджер будут заметны издалека.       Уже от стен хижины, от самых дверей, Малфой снова оглядывается, отмечая, что улицы Хогсмида необычно пусты — сейчас это им обоим на руку, потому что, даже будучи под дезиллюминационкой, они портят её эффект, двигаясь, да и эти дракловы следы…       Он смотрит в небо — ни облачка, матово-серая, будто тканью затянутая, гладь.       Вряд ли стоит ждать бури или внезапного снегопада, заплутавшего в Шотландии и отставшего от зимы.       — Грейнджер, — шипит Малфой, хватаясь за ручку двери и прислушиваясь. — Если ты знаешь, как уничтожить наши следы, — самое время это сделать.       Дверная ручка под его пальцами холодная как лёд, и когда он поворачивает её и просовывает голову в хижину, то облачко пара от его дыхания оседает на оббитом железом металлом косяке тонким слоем инея.       В хижине пахнет заброшенностью — по крайней мере, уверен Малфой, если бы заброшенность могла пахнуть, то запах был бы именно таким.       Он посильнее нажимает плечом, дверь раскрывается шире под негромкий, но чрезвычайно заунывный скрип — на память сразу приходят все слухи и страшилки, касающиеся хижины, которые ходили по Хогвартсу, и Малфою становится не по себе. К тому же теперь он начинает различать в застарелом запахе хижины вонь мокрой земли — что странно, учитывая дощатый, а не земляной пол. Сквозь до сих пор забитые окна едва просачивается унылый дневной свет, сумерки будто поглощают цвета и краски, оставляя серо-дымчатые очертания предметов.       Малфой проходит дальше, озираясь, стараясь не показывать, насколько ему не по себе — он шагает тихо, задерживая дыхание, и всё равно звуки от его вторжения будто удваиваются, утраиваются, эхом разносясь по крохотному помещению хижины, отражаясь от ободранных стен и раскуроченной мебели. «Ждать здесь, — думает Малфой, — то ещё удовольствие». И только шаги Грейнджер за спиной намекают, что всё не так уж и плохо.       — Всегда терпеть не мог это место, — выдаёт Малфой громко, даже, пожалуй, излишне громко, чтобы скрыть эту неуверенность, охватывающую его. — И я всё ещё не понимаю, как, по мнению Поттера, это нам поможет оказаться в Выручай-комнате.       При мысли, что им придётся как-то преодолеть двор, забраться в замок, подняться на нужный этаж, у Малфоя внутренности завязываются в тугой болезненный узел — и это не способствует спокойствию.

***

      Как только Малфой и Грейнджер заспешили к хижине, из деревни Хогсмид донёсся ужасный вой. Но останавливаться было нельзя. Малфой говорит Гермионе о том, что их следы необходимо замести, но и сама Гермиона это уже заметила. С трясущимися руками и застывшим ужасом в глазах она взмахнула палочкой, и все их следы снова затянулись грязью и стали выглядеть так, будто здесь никто не проходил уже очень давно. Здесь всё выглядело так, как и четыре года назад. Всё такое же пыльное и старое, абсолютно безжизненное. Каждый шаг ребят по комнате сопровождался поднимающимися клубами пыли, которые возникали при их ходьбе, от лёгкого дуновения на пыль. Поломанная мебель, глубокие царапины на стенах, испорченные двери. Ничего не изменилось.       Гермиону бил озноб, никак не связанный с погодой. Она сильно переживала за друзей. Не стоило сомневаться в том, что на деревню установлены Воющие чары. Вероятнее всего, их прихода здесь ждали. Но самое страшное то, что Рон и Гарри, скорее всего, попали в беду.       — Надо что-то делать! — вдруг сказала Гермиона, войдя глубже в комнаты хижины.       Но тут неожиданно в разбитое окно хижины влетел серебристый патронус-козёл. Низким и незнакомым голосом он произнёс:       — Ребята в порядке, необходимо немного отсидеться, пока Пожиратели уйдут подальше от них. Сидите на месте и ждите условного сигнала.       Патронус исчез, оставив в тишине хижины лишь гулко стоящее в ушах напряжение. Гермиона с ужасом взглянула на Малфоя. Предполагать и гадать, откуда Пожиратели могли знать о том, что ребята появятся сегодня в Хогсмиде, не стоило. Грейнджер всё ещё боялась предположить, что в этом может быть замешан слизеринец. Но вера в то, что он действительно теперь с ними в деле и помогает им, хотя это не всегда проходит удачно, но всё же с минимальными потерями, была сильнее, чем недоверие. Гермионе хотелось верить Малфою.       — Ты не узнал, чей это был голос? — тихонько спросила Гермиона у Малфоя. Ей на мгновение подумалось, что это может быть обманка, но потом вспомнила, что Пожиратели смерти не владеют патронусами, а значит, его создал и отправил им не Пожиратель.       Малфой стоял напротив Гермионы и смотрел ей прямо в глаза. Повисло неловкое молчание. Теперь им двоим необходимо находиться здесь в полном неведении от того, что происходит с друзьями. Им нужно быстро придумать план, как добраться до замка. У Гермионы появлялась мысль о том, чтобы отправить послание Луне или Невиллу через заколдованный галлеон Отряда Дамблдора. Но это позже. Сейчас ей надо немного успокоиться. Да, всё снова пошло не по плану, но так всегда и бывает. Их планы всегда летят ко всем Мерлинам. Им придётся сидеть здесь вдвоём. Возможно, в неловком молчании, и ждать новостей, ждать условного знака. Девушка переложила заколдованный галлеон в карман её брюк, ближе к телу, чтобы сразу почувствовать его жжение, как только сообщение от Гарри на нём появится. Возможно, что время ожидания им с Малфоем надо потратить на то, чтобы поговорить? Ведь разговора между ними так и не произошло. Слишком невозможным казалось, что они вообще когда-либо смогут обсудить всё то, что между ними происходило, происходит и… вдруг будет происходить? Оказываясь наедине, они начинают спорить и пререкаться, либо использовать это время совсем иначе. Держаться на расстоянии от него было сложно. А ещё сложнее — обманывать Гарри и Рона.       До Малфоя пять шагов. Его серые глаза смотрят в её карие. Она делает шаг: раз… Он продолжает стоять на месте. Два, три… Она шагает медленно, но уверенно. Четыре. И перед ней картина из её памяти — Астрономическая башня и Малфой в шаге от неё. Пять… Она снова привстаёт на мысочки и легко целует Малфоя в губы. И чувства в ней снова смешиваются, не оставляя внутри ничего конкретного. Она ненавидит себя за то, что не может ответить взаимностью Рону, но не хочет потерять его, как друга; она ненавидит Малфоя за то, что тот не упускает возможности подцепить Рона; за то, как сильно и так безрассудно чувствует к Малфою привязанность, даже больше чем привязанность. Эмоции обуревают её при одном взгляде. Она сходит с ума и теряет рассудок от его прикосновений. Она целует его крепче, проникая языком всё глубже в него. Её тело напрягается. Она обвивает его шею и запускает пальцы в белые волосы. Его руки на её талии жгут огнём, и пол горит под ногами. Она поднимает вверх голову, позволяя Малфою целовать шею, и испускает громкий и отрывистый вздох, когда его губы касаются ключицы. Она сильнее вцепляется в его волосы и тянет, жадно хватая воздух ртом.       Когда-нибудь они всё равно поговорят. Только не сейчас.

***

      Грейнджер, очевидно, не собирается поддерживать светскую беседу, хотя могла бы и оценить его усилия: он может даже во сне обсуждать погоду и интерьер, спасибо Нарциссе. Это умение высоко ценилось в его прежней — до всей этой ерунды — жизни, а вот Грейнджер это явно не впечатляет. Он — он явно не впечатляет Грейнджер, думает Малфой небезосновательно, и это его вполовину лишает напускной самоуверенности. Когда она заявляет, что нужно что-то делать — не иначе, в рамках гриффиндорской своей привычке, имея в виду, что им нужно куда-то бежать и всех спасать — Малфой затыкается и задумывается над контраргументацией, только не больно-то сильно это помогает.       И уж точно не после того, как прямо в хижину врывается незнакомый Патронус — да ещё и с сообщением, от которого у Малфоя начинается истерическая реакция.       Он хихикает и хихикает в кулак, пряча это от Грейнджер, и даже на её вопрос просто пожимает плечами, чтобы не выдать себя — Мерлин, до чего же смешно: едва Поттер и Уизли очутились в Хогсмиде, как их едва не сцапали Пожиратели смерти.       Смех проходит довольно быстро — стоит Драко в самом деле представить, что вторая половина их бойкой крошечной команды может попасться. Он прекрасно отдаёт себе отчёт в том, что, стоит этому случиться, и с ними со всеми — со всеми четверыми — будет покончено: с кем-то раньше, с кем-то позже. Пожиратели смерти умеют получать информацию, которая им требуется, и Малфой вовсе не хочет оказаться пойманным тётушкой или кем-то другим.       Ему требуется немало сил, чтобы удержать всё это — и смех, и панику — внутри, не выдав Грейнджер. У неё и без того полно проблем, и это читается в её глазах.       У него сердце падает — проваливается в пятки ледяным камешком.       Малфой сглатывает, не шевелится, как будто боится её спугнуть — и вот она уже совсем близко. Только на этот раз у него нет даже шанса списать свои чувства на огневиски — и, что намного хуже, нет даже такого желания.       Она обхватывает его так, как будто боится упасть — и тянет за волосы, углубляя поцелуй. Промозглая хижина, влажный земляной запах, общая неуверенность в том, что им предстоит, — это всё отходит на второй план, отсечённое вкусом рта Грейнджер, запахом её кожи, ключицы, выступающей в вороте растянутой кофты.       Малфой не думает, что её поцелуи пронизаны отчаянием. Он, честно говоря, вообще не думает — им не так часто удавалось побыть вдвоём за это время, которое он провёл в этой кошмарной компании звёзд Гриффиндора. Он даже не уверен, что им вообще хватит времени хоть когда-то — им с Грейнджер.       Она дышит у него над ухом так, что всё остальное совершенно не важно — даже появись прямо сейчас здесь отец, Малфой, наверное, всё равно не выпустил бы Грейнджер из рук. Ему всё нипочём, если она рядом, если она позволяет себя целовать и так тяжело выдыхает, когда он целует её, всё дальше оттягивая воротник.       Им кое-как удалось дотолкаться до стены. Стена не просто холодная — ледяная, и от неё у Малфоя по спине разливается какое-то гадкое онемение. Зато грудь и живот прямо горят — это близость Грейнджер так ощущается, несмотря на все эти слои одежды между ними.       И чем дольше всё это продолжается — им никто не мешает, а драклова хижина ассоциируется для Малфоя только с уединённостью — тем меньше он вообще способен к критическому мышлению.       — Грейнджер, — зовёт Малфой, теребя неподдающуюся пуговицу на её рубашке, а потом дёргая со всей силы. — Грейнджер, ты мне пообещай только, что не умрёшь, хорошо? Не вздумай умирать, поняла? Ни ради Поттера, ни ради Уизела. Ни за что.       К последним словам у него уже кончает воздух, и он просто вцеловывает свою просьбу, такую, дракл её возьми, наивную, куда-то в шею Грейнджер, чувствуя, как пряди её волос щекочут лоб.       Пуговица остаётся раздражающим препятствием из прошлого, полы рубашки затерялись где-то на спине, под курткой. Закрывая глаза, потому что видеть этот белый грейнджеровский лифчик — наверняка удобный и очень практичный — выше любых сил, Малфой заводит большие пальцы под лямки, не отрываясь от шеи Грейнджер, вдыхает побольше воздуха, как будто готовится взлететь, заметив снитч, и тянет лямки вниз, спуская их с плеч.       Ей придётся остановить его — он сам не остановится, это уже точно.       Малфой не хочет думать, что его подстёгивает то, что, быть может, это их последний шанс дать другу понять то, о чём они не говорят. Последний шанс, потому что вскоре всё будет кончено — он запретил умирать Грейнджер, но себе запретить не может. Зато может себе разрешить — наконец-то, разрешить всё.       — Я, Грейнджер, влюбился в тебя в прошлом году, — очень медленно, как будто нехотя, говорит он, глядя ей в глаза — лишь бы не смотреть ниже. — Ещё до того… До всего. Просто не думал, что однажды скажу это. Вообще не думал, что это будет иметь значение.       «Заткнись», — приказывает ему внутренний голос: рассудительный, рациональный, остатки былой роскоши. Внутренний голос считает, что им пора переходить к делу. Внутренний голос подозрительно напоминает Малфою грейнджеровские интонации.       Но вот сейчас он хочет, чтобы она знала. Может, даже чтобы ответила. Но больше всего, конечно, он хочет, чтобы она положила руку ему на член и сказала, что ни за что не умрёт.

***

      Гермиона очень плохо соображает, когда кожа её горит огнём под руками Малфоя. Она отрывисто выдыхает, когда он касается губами её ключицы и бьющейся жилки на шее. Её пугает и одновременно притягивает то, что между ними сейчас происходит. Она слышит его просьбы, но пообещать не может, просто целует его в ответ, всё глубже запуская руку в его белые волосы, перебирая их пальцами. Она слышит, как стучит её сердце, она слышит, как стучит его сердце. Стуки вплетаются в музыку в её голове, которая манит туда, где нет войны, крестражей, Тёмного Лорда и прочей ерунды. Там есть Малфой, его тёплые губы и горячее тело.       Гермиона отрывается от него только тогда, когда Драко признаётся ей в том, что влюблён в неё. Её глаза округляются. Она никогда не могла даже предположить, что Малфой сможет произнести это вслух. Она не верит в то, что Драко понял и, кажется, принял это раньше, чем она сама. Но сейчас, в этой старой хижине у них есть шанс расставить все точки над «и».       Её кожа покрывается мурашками, когда пальцы Драко оттягивают лямки лифчика. Она и хотела бы сопротивляться, но лишь прикрывает глаза, чтобы не разлететься вдребезги от эмоций, которые она испытывает от его прикосновений.       У неё трясутся руки, когда она пытается расстегнуть пуговицы на его рубашке. Только Малфой может позволить себе отрывать их. Грейнджер больше любит порядок, правда, удаётся ей это сегодня хуже, чем следовало ожидать. Когда последняя пуговица рубашки слизеринца отказывается быть расстёгнутой, она дотрагивается ладонями до его груди, живота, а потом прижимается всем своим телом к нему, чувствуя невероятное тепло, жар, растекающийся под кожей. Вся затхлость, холод и пыль хижины растворяется в этом жаре. Она прокладывает дорожку поцелуев от его губ и ниже к шее, целует грудь, спускаясь к животу, почти ликуя оттого, что сейчас никто и ничто не сможет её остановить, хотя надо бы. Она уже почти сидит на коленях, держась за его ноги, не решаясь на главный шаг. Отрываясь от горячей кожи, она поднимает глаза вверх и смотрит на него. Она уже знает, что он хочет того же, что и она, вот только у Грейнджер совсем нет опыта подобных отношений. Страх перед тем, что их ждёт, стесняет её движения, но она старается побороть его. Она встаёт, выпрямляясь в полный рост, и вновь приникает к его губам, даря нежный поцелуй. Потом аккуратно дотрагивается до пряжки ремня, проводя по ней аккуратно, чуть касаясь кончиками пальцев живота Малфоя, как будто водит пальцем по строчкам старинного фолианта из Хогвартской библиотеки, с которым необходимо обращаться особенно нежно и осторожно.       — Я люблю тебя, Малфой, — выдыхает она ему прямо в рот. Громко щёлкает пряжка его ремня. — Я не хочу потерять тебя, никогда.       Пальцы расстегнули пуговицу брюк и уже тянули ползунок молнии ширинки. Щёки Грейнджер вспыхивают, когда она оттягивает резинку нижнего белья Малфоя, а пальцы дотрагиваются до твёрдого члена, и тут же этот жест отзывается ноющей болью внизу живота гриффиндорки. Для неё это в первый раз. С Малфоем у неё почти всё в первый раз.