Бабочка под стеклом

      Мне приходится скрывать часть себя. Неправильную часть себя, ту, которой боялась моя мать и опасались соседские мальчишки и одноклассники. Нет. Они не знали, но это словно первородный инстинкт, запекшийся под коркой сознания, «Опасайся его. Не подходи. Держись подальше и будешь в безопасности». Они словно чувствовали от меня опасность.       Закрываю глаза и вспоминаю, как меня начал бояться брат. Это началось в тот момент, когда я в кровь разбил лицо мальчишки, что был старше меня на пару лет. Мне было примерно лет девять. Он забрал моё собственное. И я ответил на это. Не моя вина, что он был слаб.       И Коннор почти перестал со мной общаться, держась ближе к родителям и своим друзьям. После того случая мать пошла со мной к психологу и мне прописали курс таблеток. От них мне было просто никак. Не хотелось абсолютно ничего. Я прилежно учился, не курил и не заводил тесных контактов со сверстниками. Не сбегал из дома и не задерживался допоздна на улице. И научился скрывать свои чувства, свои потаённые желания, помня, что у нормальных людей их быть не должно. И я старался изо всех сил показать матери, что я абсолютно нормален.       С братом мы перестали общаться совсем, и суеверия, что близнецы не могут друг без друга, оказались просто глупостью, обычным пшиком пролайферского слоя. У него были друзья, шумные подростковые компашки и ночные костры под звуки гитары. Он был популярным, очаровывал всех своей улыбкой, был общителен и эмпатичен. И это меня в нём раздражало.       Я всегда думал, что хорошо контролирую себя, свои мысли и действия. Но… Я провалился. Поддался своим темным ненормальным порокам и несколько лет становления «нормальным» пали прахом в один миг.       Шумная «подростковая вечеринка», устроенная родителями именинницы, куда пригласили нас с братом. Я даже не знал, как зовут виновницу торжества, но как я понял после — они с моим братом довольно близки, насколько это может быть у одиннадцатилетних детей.       Большой двухэтажный дом с обширным задним двором, на котором сейчас готовили гриль. Здесь был клоун-аниматор, развлекающий ребятню помладше, весёлый жизнерадостный мужчина со следами усталости под белым гримом и ничего не выражающим блёклым взглядом карих глаз с прожилками лопнувших капилляр в них. Механические, годами отработанные движения и фразы, уловки для маленьких детей и конкурсы. Несомненно, его можно было назвать профи своего дела, но тяготы продавливали в нем трещины, будь то очередная искусственная улыбка или опущенная в обреченности линия плеч. Не понимаю, как взрослые на тот момент люди этого не видели.       В углу был вольер из сетки-рабицы в два слоя, расстояние между ними в два пальца. Сам по себе небольшой, одну третью которого занимало что-то наподобие большой будки вдоль дальней стены. Он притягивал к себе взгляд и завораживал своими жителями. Псы не то, чтобы были большими, но коренастыми и поджарыми. Белые, с купированными ушами, чуть приплюснутой мордой и складками. Несомненно, они вызывали страх и трепет, когда с глухим рыком с легкостью разрывали резиновую курицу или рвали канат, как тонкий шпагат. Натравленные разрывать всё живое, они вызывали ужас. — Джейми, я же просила убрать этих псин со двора! — жаркий шепот хозяйки этого дома своему мужу. Когда она в очередной раз оттаскивала от вольера своего младшего сына, бросающего в псов комьями земли или тыча их веткой. — Или пусть твой кузен забирает их туда, откуда притащил! Вечно от него одни хлопоты и проблемы. — Дорогая, он обещал нам заплатить, если его псы победят. Ты же знаешь, как нам сейчас нужны деньги, — порывистое объятие и легкий поцелуй в губы. — Он не может у себя их держать, его уже ловили на собачьих боях. И от тюрьмы его удерживает только лояльность шерифа.       Торжество перешло в помещение. Разрезание торта, поздравления и открытие подарков именинницей. А после — вечерние мероприятия: танцы, конкурсы и караоке. Все, чтобы молодые гости не заскучали. Было забавно смотреть, как мой брат бьется за внимание именинницы с другими конкурентами. Словно смотришь очередную серию «В мире диких животных», когда самцы из кожи вон лезут, лишь бы привлечь внимание самочки.       Момент, когда в меня прилетел шарик с краской, был упущен. Тонкая ткань рубашки мгновенно промокла, впитывая краску и расцветая на белой материи алым цветком. Бесспорно — это выглядело прекрасно! Словно багрянец на белоснежном покрове первого снега или девственная кровь на белых простынях после соития. Но что-то внутри дрогнуло, поднимаясь от диафрагмы вверх, кольнуло сердце и кулаки непроизвольно сжались, заставляя сжимать зубы. — Ой, Коннор, прости я случайно, — ехидный шепелявящий лепет за спиной. — Что, опять следишь за моей сестрой? Смотри, а то скажу родителям, что ты ей под юбку лаз… — шок, вот что было на его лице, когда я обернулся. Это тот самый пацан, что дразнил собак не так давно. Рыжеватый, веснушчатый и без нижнего второго резца. Он отступил на шаг, стоило мне полностью повернуться к нему. — …зил. Ты не Коннор! Я дум… — шаг к нему и он выставил руки перед собой ладонями вверх, как бы предостерегая. — Прости, прости! Это предназначалось не тебе! — большие, перепуганные глаза коньячного оттенка, поджатые губы и слегка подрагивающие пальцы ладоней. Всё говорило о том, что он опасается меня. — Боже правый, что произошло?! — звонкий, с нотками истерии, голос заставляет остыть, откатывая это будоражащие чувство глубоко во внутрь. Но внутри неспокойно. — Бобби, ты опять за свое?! — безволосые надбровные дуги сошлись на переносице, когда женщина смотрела на своего сына. — Ох, прости его, — её ладонь с матово-красным лаком ногтей легла на мое плечо, когда она обратилась ко мне. — Он всего лишь несмышленый ребенок. Не ведает, что творит. — Конечно, мэм, — что-то меня тревожило. Было неспокойно. Словно рябь на воде от брошенного камня. Это потому, что я не пил препараты, назначенные врачом? — Всё хорошо. Я лишь приведу себя в порядок.       На улице вечерело. Спускались густые сумерки, окутывая жидкой мглой все, что попадалось на пути. Еще не темно, но уже и не так светло, как днем. Чувствовалась вечерняя прохлада, с одуряющим ночным воздухом. Это помогало собраться. Я так думал на тот момент.       Собачий вольер был по правую сторону от дома, со стороны кухонных окон. Псы лежали на перекопанной их лапами траве. Один из них что-то грыз, тихо порыкивая. И оба пса глухо заворчали, когда я прошел мимо сетки. Маленькие черные широко расставленные глазки неотрывно следили за каждым движением, купированные уши еще сильнее прижимались к массивной голове, создавая иллюзию, что их и нет вовсе. Сморщенная спинка носа и черная, поджатая верхняя губа, оголяющая нежность розовых десен и чуть желтоватые клыки. Свернутый язык за зубами и грозный низкий рык, от которого волоски на спине становятся дыбом. Низко опущенная голова, инстинктивно прикрывающая шею. Напряженные пружиной широко расставленные передние лапы, вытянутый гладкий хвост параллельно земле и шерсть, стоящая дыбом на загривке. Все говорило о желании накинуться и растерзать в клочья потенциальную жертву. И все, что меня уберегало от этого — тонкая перегородка между нами.       Они были натасканы на агрессию, на разрывание в клочья всего и вся. Признавая только лишь силу хозяина, который должен быть достаточно сильным и грозным, давая отпор им и держа в страхе расправы в случаи непослушания. Но им никто не говорил, что нельзя бросаться в бой, пока хозяина нет.       Тихое шуршание аккуратно закрываемой двери и перебегающие крадущиеся шаги вдоль живой изгороди в сумраке вечера. Два звонких детских голоса, все ближе становящиеся к вольеру. А дверь собачьей клетки закрыта всего лишь на щеколду. Какая непредусмотрительность.       Криков было много. А крови еще больше. Когда собачьи зубы входили в нежную детскую плоть, разрывая ее волокна… Пуская кровь нежным бархатным шлейфом на язык и глотку, заставляя рефлекторно сглатывать и сжимать зубы еще крепче. От крови дурела голова, и псы тихо всхрапывали, оставляя крупные рваные борозды на телах мальчишек.       Громкий шорох музыки не мог перекрыть крик, полный ужаса. Многие повыскакивали во двор, некоторые снимали на камеры, но подойти к разъяренным животным не решались. Это было смешно. Забавно наблюдать за ними, за тем, как земля впитывает кровь, а рыжие волосы мальчишки не могли прикрыть не ровные края раскромсанной плоти, открывающей просто потрясающий вид на чуть розоватые от крови зубы.       Ночной мрак скрывал меня в тени. Но нечитаемый взгляд Коннора был направлен на меня. Он всегда знал, где меня можно найти. Так же, как и я мог всегда найти его довольно легко. Это словно нить. Он стоял за стеклом кухонного окна и, не моргая, смотрел на меня с толикой гнева и брезгливостью, и со страхом. Я более чем уверен, что сейчас его сердце бьется как бешеное о ребра, а к горлу подкатывает тошнота от осознания. Но мой брат умел это скрывать, и делал это, смотря прямо, не опуская взора или переводя его на разыгравшуюся драму. Наслаждайся, братец — это все исключительно для тебя.

***

      Вздрогнув, молодой мужчина пробудился от полудремы. Щуря воспаленные красные от недосыпа глаза, он смотрел на стремительно проносящиеся силуэты зданий в черте города. Раздраженный вздох и росчерк мазнувшего серого взгляда в сторону водителя…       Слишком напряженные ладони, сжимающие руль авто. На правой руке содранные костяшки и темный обхват чьих-то пальцев на запястье. Четкие проступы желваков выдают раздражение с примесью настороженности. Опущенные уголки обветренных темных губ, тени, залегшие под чуть прикрытыми глазами с сетью воспаленных капилляров. — Детектив Рид, вы слишком напряжены, — как бы равнодушный голос, но пристальный немигающий взгляд нервировал. — Завали, а, — раздраженный фырк. — Мы должны успеть раньше старика добраться до больницы. — Зачем? Это все равно не наше дело, — брови, сведенные в непонимании. — Им занимаются лейтенант Андерсон и Коннор. — Ты не понимаешь… — огорченный вздох. — Ты ни черта не понимаешь, Ричард! — полу вскрик и глухой удар ладони по баранке руля. — Это отличный повод утереть нос старику и позлить его. — Вы неисправимы, детектив, — ведя головой из стороны в сторону и шумно выдыхая, обреченно промолвил молодой мужчина. — Остановите машину, — привычным движением поправляя упавшую на лоб прядь. — Я сяду за руль. А вы вздремните. Нам ехать еще порядком часа с четвертью. Вы выглядите уставшим. Всё-таки не мальчик вы уже. — Чт… Что?! — Гэвин встрепенулся, резко поворачивая голову к говорившему и словно прожигая в нем дыру взглядом из-под насупленных бровей. — Да что бы Я и прогнулся под твоими словами?! ХА, да ни в жизни! Сам буду вести и это не обговаривается! — Гэвин, — прохладные длинные пальцы легли на ногу офицера, немногим выше колена. — Не упрямьтесь. — Руку убрал, — слова сквозь смеженные зубы. Слишком прямая спина и взгляд, направленный четко на дорогу. Верхняя губа подрагивала, когда он говорил. — Как только остановишь машину, — по началу легкое давление пальцев переросло в полноценное сжатие. Пальцы надавливали на плоть, скорее всего оставляя метки синяков и лопнувших от давления капилляр после себя. — Не упрямьтесь, детектив, — рука перетекла на внутреннюю сторону бедра, в опасной близости от паха, сжимая пальцы чуть сильней. В уголках глаз детектива зарождаются искры слёз от боли. — Вы же знаете, я могу и заставить…       Больница находилась немногим дальше самого Детройта. Что-то наподобие очень маленького реабилитационного городка. С озером, большим количеством ухоженных деревьев с вымазанными с низу ствола белым. Большой объем клумб с пестрым переливом, казалось бы, всех цветов и декоративных растений, которые только можно было найти. Вымощенные тропинки и множество лавочек и беседок. И никаких устрашающего вида высоких заборов. Все, что нужно для человека, пребывающего длительное время в больничных стенах.       Главное здание больницы находилось в самой середине городка. Было большим и притягивало взор своими пастельными оттенками. Никакого пугающего отвратительного белого. Может это и делало это место таким эффективным.       Остальные здания, а их насчитывалось более дюжины, располагались чуть дальше и утопали в зелени листвы. Палаты, которые больше походили на пансионат. Самая современная техника и оборудование, вежливые санитарки и медсестры. Да — эта больница была не из дешевых, если пациент сам горел пройти курс лечения для поправки своего здоровья и самостоятельно подавал заявление для предоставления ему медицинского обследования именно в этой больнице. Но, если доставляли тяжелого пациента, то на такой случай были другие тарифы для оказания медицинской помощи. Что и произошло с не так давно найденной девочкой — Алисой.       Выйдя со стороны пассажирского сидения, Гэвин Рид с досадой цыкнул, завидев машину лейтенанта Андерсона. Раздраженно повел плечами и зыркнул на невозмутимого напарника, словно безмолвно укоряя его во всем и сразу, что только могло произойти с детективом.       Внутренняя отделка больницы была в приятных кремовых цветах. Стерильный сухой воздух, удивительно, но без едкого амбре обеззараживающих средств, что несказанно удивило хмурого детектива с укоренившимся представлением о больницах ещё с далеких первых двух десятков нулевых, когда он был еще мальчишкой. — А вы какого здесь забыли? — недовольное хриплое карканье старой вороны, когда лейтенант завидел двух подходящих офицеров. — Это, вроде, не ваше дело. — Ну так это же мы нашли девчонку, — ехидный оскал, открывающий вид на передние зубы с чуть приподнятой вверх губой, сморщенная спинка носа и прищур голубоватых глаз. — Жаль, что из-за некоторых мы не успели первыми ее опросить. — Ее опрашивает Коннор, — седые брови, сведенные над бесцветными грозными глазами. — И я позабочусь о том, чтобы вы, а точнее, конкретно ты, Гэвин, и на шаг не подошли к потерпевшей, пока я и Коннор не завершим это дело. — Да ты че, старик! Я же пошутил! — Уходи, — расправленные плечи, голова наклонена вперед и прямой взгляд глаза в глаза. Все так и кричало о враждебной настроенности лейтенанта. — Знаешь, сейчас не до твоих заебов, Гэв…       Панический крик разорвал полуденную дремоту больницы, заставляя вздрогнуть. Вой загнанного в силки зверя, вот на что это было похоже. Невольно ты отступаешь на шаг, зажимая уши руками, лишь бы не слышать нечто подобное. И только потом ты вспоминаешь, что являешься представителем порядка и закона.       Коннор, бледный как снег, стоял у стены и держал руки на виду. Широко раскрытые карие глаза, приподнятый подбородок, открывающий доступ к шее, тяжело вздымающаяся грудь, ноги подогнуты в коленях и расставлены на ширине плеч. Сам язык тела говорил, что он безобиден и открыт для диалога.       Алиса была напугана. Этот панический страх был виден в каждом ее действе. Она жалась к изголовью кровати, прижимая голые коленки к груди, частые вздохи заставляли задыхаться, она словно онемела, смотря обезумевшим взглядом на Коннора. Она уже не кричала, лишь только задушенный писклявый хрип рвался наружу, пока она во все глаза смотрела на этого мужчину, так похожего на ее мучителя. — Врача! — лейтенант первым отошел от представленной его взору картины. Сказывался опыт служения в органах. — Алиса, тише, — он встал между пострадавшей и своим напарникам, разрывая зрительный контакт. Руки открытыми ладонями вперед с широко расставленными пальцами напротив собственной груди — негласный жест спокойствия и нежелания сопротивляться. — Тише, Алиса, тише… Это не он, тебе кажется. Ты сейчас в больнице, ты в без… — Нет! Это он… Он… Ее, — несвязное бормотание горячего шепота. Девочка обхватила голову руками, сжимая распущенные темные локоны в пальцах. Катетер выскочил из вены, оставляя после себя пару бусин крови на локтевом сгибе и простыни. — Я пом…ю, по…м…ю… — в круглых, безумных глазах застыли слезы, она смотрела сквозь лейтенанта, задыхаясь и глотая слова. Нить слюны тянулась по подбородку, когда она мерно покачивала головой, не переставая смотреть, совершенно не моргая. — Он… бил ее. Он заставил ме… треть, — шаги послышались за спиной и в палату влетел врач. — Когда он убивал ее, — рука с выставленным указательным пальцем указывала прямо за спину лейтенанта Андерсона. — Это был он!

***

      Вывернутые, связанные за спиной руки грубым волокном веревки. Когда-то это раздражало, выводило из себя и злило. Казалось признаком слабости, заставляло вскипать и бросаться на него при любом удобном случае. Сейчас уже… Никак.       Временами навевает мысль, что внутри меня что-то выгорело. Оставив после себя неровный след сажи умершего костра. Уже ничего не тлеет. И даже его подначки и тычки уже ничего не значат. Совсем ничего.       Да, я стал слабым. И я признаю тот факт, что он сломал меня. Он добился того, чего я успешно избегал все свои тридцать шесть лет. С чем боролся и чему не поддавался, а ему потребовалось всего несколько недель. Всего несколько чертовых недель!       Я понимаю, что уже устал ждать, находиться в постоянном ожидании, быть в неведении, что он предпримет на этот раз. И остается лишь только сложить мечи и начать плыть по течению, и будь что будет. Уже наплевать. Я просто хочу, чтобы это все закончилось, и он оставил меня в покое. Если бы я мог… Но мои руки почти всегда связаны. Иногда мне кажется, что след стертых запястий навсегда останется со мной.       Вспышка света ослепила. Обычный дневной свет из-под потолочной лапы, но долго находящийся в полумраке комнаты мужчина зажмурился. Он сидел нагим на голом полу, ноги были сложены по-турецки, верхняя часть спины и затылок прислонены к серости стены.       Руки, скованные за спиной, крепились веревкой к подобию ошейника на шее, что заставляло держать голову выше, а руки немного приподнятыми, чтобы веревка не тянула горло.       Воспаленные глаза слезились от света. Под ними залегли темные тени, из-за чего они казались впавшими в глазницы. Впалые щеки и резко выделяющиеся скулы делали мужчину старше на несколько лет. «Кошачьи усы» стали проступать четче, а в голове появились незначительные блики игл седины. Снятые линии кожи на лбу, висках и веках окончательно затянулись, приобретая нежный розовый оттенок и становясь выпуклыми. Они завивались на висках и виляли на лбу, прячась где-то на краю линии роста волос.       Ричард неспеша подошел, даже не удосужившись прикрыть за собой дверь. Он прекрасно понимал, что этот Гэвин Рид уже ничего ему не сделает. Это было видно по его потухшему взору, по вялости движений, по его пассивности. Последние дни он даже не ершился, подобно бродячему коту. Не матерился и даже не пытался вырваться, чтобы Ричард ни делал с ним, как бы ни старался вывести на обратную связь. Лишь только сжимал зубы и терпел. Это и раздражало, и восхищало одновременно!       Нательное шрамирование было почти завершено, осталось нанеси всего пару последних мазков и увековечить эту картину в рамку. Чтобы ее могли лицезреть достойные этого зрелища люди. Молодой офицер понимал, что игра подходит к своей кульминации. Но затягивать ее и дальше было чревато потерей нормальности главного компонента сих действ.       Ричард не спеша подошел к сидящему, бегло примечая, что грудная клетка ввалилась ещё сильнее, а ребра стали проступать четче. Беглые линии рассекали тело мужчины, завиваясь и сплетаясь в замысловатые узоры. Стремясь по рукам и ногам, оплетая внутреннюю сторону бедер и пах, завиваясь кольцами на коленных чашечках и превращаясь в стрелы на икрах ног. На все это потребовалось почти шесть недель. И сейчас молодой мужчина понимал, что как нельзя близко к нему подобрались полицейские шавки. Что он заигрался на этот раз и рискует быть пойманным. Но игра с этим копом была интересной. Потребовалось много времени, прежде чем сломать его окончательно.       И сейчас я как никогда понимаю, что я сделал это. Я сломал детектива Гэвина Рида. — Вы выглядите паршиво, — казалось бы, невинно брошенные слова, но губы искривлены в усмешке. — Давайте я вам помогу развеяться. Но молчать вы сегодня не будете, Гэвин.       Взгляд глаза в глаза, когда Ричард потянул вверх за подобие ошейника, заставляя мужчину встать. Небольшая разница в росте зачастую давила на детектива. Запрокинутая голова, так соблазнительно открывающая горло, адамово яблочко судорожно дергается, когда мужчина машинально сглатывает. И сдержаться нереально. Влажный, мягкий язык прошелся по межключичной впадине, стремясь вверх, цепляя краем зубов шершавое волокно ошейника, облизывая кадык, цепляя зубами и прикусывая кожицу на нем, ставя багряный засос, и до подбородка, оставляя влажный след за собой. Правой рукой обхватывая скулы Гэвина, давя на стыки зубов, заставляя их разомкнуть. Тесня его к стене, прижимая и наваливаясь грудью. Нога, согнутая в колене, меж обнаженных бедер детектива. Прикус нижней губы с выступившей маслянисто- красной яркой бисериной, и жадный долгий поцелуй, сминающий на корню все сопротивление Рида.       Второй рукой вниз по торсу, на внутреннюю сторону бедра левой ноги. Сжимая ее и заставляя закинуть ногу себе на талию, наваливаясь сильней. Тихий хрип. Руки болезненно придавило к стене, царапая о неровную поверхность кожу. Веревка сильней впилась в запястье, выдавливая слезы из прикрытых глаз.       Первые два пальца вошли легко сразу на три фаланги, сказывалось наше с ним частое времяпровождение за последние время. На третий он дернулся, стараясь вырваться, отталкиваясь стопой от пола, и пытаясь избавиться от проникновения путем того, чтобы оказаться выше, чем сейчас. Дернул в надежде головой, но я держал крепко и лишь на краткий миг дал ему вдохнуть. Его язык был податлив, когда я сплетал его со своим или наоборот приминал его. Нежное рельефное небо и ровный ряд зубов, он жмурил глаза, силясь этого не видеть, не чувствовать, сбежать…       Молодой мужчина отстранился, напоследок мазнув языком выступившую кровь из треснутой губы мужчины, размазывая ее подобно женской помаде на губах шлюхи после минета. Он нарочно не затрагивал простату, наслаждаясь тем, как детектив смеживал зубы, сдерживая всхлипы от болезненных ощущений. Все три пальца входили свободно и можно было уже приступать к акту. — Гэвин, я же говорил вам, что сегодня ваше молчание закончится, — Ричард убрал руку и одним четким движением расстегнул свою любимую фирменную куртку. Вытащил из внутреннего кармана что-то, отдаленно напоминающее складную указку. Разве что с маленькими металлическими рогами на конце. — Как думаете, что это? — риторический вопрос, на который никто не ждал ответа. — Это электрошокер, раньше подобные использовали для дрессировки животных в цирке. Пока это не запретили и не заменили всех четвероногих актеров на биохимических роботов на основе андроидов. Этот же, — он распрямил устройство, достигающее в длине сантиметров тридцать, наставляя его на детектива. — Наследие тех времен. Переоборудован для ролевых игр. И я приобрел один специально для вас — детектив Гэвин Рид, — самодовольный оскал в манере самого Рида. — И если вы будете молчать и сдерживать свои стоны или крики, я буду делать так.       Тихий треск и мужчину тряхнуло, он согнулся, инстинктивно прикрывая поврежденную часть — правый бок, яростно полыхая взором. — Ты ебанулся, что ли, Ричард! — голубой взгляд, полный ненависти, губы искривлены в презрительном изломе. — Сука! Засунь себе в зад эту хрень! — Да, таким вы мне нравитесь больше. А не тем унылым куском дерьма, которым были последние несколько дней, — шаг. Одной рукой рывок ошейника на себя, заставляя концентрироваться на себе. Вторая с левой стороны от головы Гэвина держит шокер в поле видимости бокового зрения мужчины. — Не сдерживайтесь, детектив.       Ричард оттянул Гэвина от стены, заставил идти к центру комнаты, находясь у него за спиной. Сейчас сеть узоров на спине была хорошо видна. Уже позатягивались все раны, оставив после себя шлейф нежных шрамов. Лабиринты вились по всему телу, навечно запекая работу Ричарда на нем. И как бы он ни захотел избавиться от этого в дальнейшем, если будет суждено и он выживет, ломая все старания своего мучителя, у него ничего просто не получится. — Я не буду становиться на колени, — упрямо ведя головой и смотря исподлобья, рычал мужчина, чувствуя усиливающееся давление на плечи. — …мне и не нужно, — губы в самодовольном изломе.       Толчок меж лопаток был сильным и это бы не заставило мужчину пасть, если бы его некогда напарник не сделал подсечку под ногу, на которую детектив собирался опереться, чтобы не упасть. — Мне нужно, что бы вы легли, детектив Рид, — нога, согнутая в колене на спине чуть выше поясницы, придавливая руки и обездвиживая мужчину. — Не рыпайтесь. Это займет всего несколько минут, — складной нож, заточенный до остроты бритвы в длинных пальцах Ричарда, смотрелся гармонично. — И помните, вы не должны молчать.       Мужчина кривился от давящей боли на связанные руки. Казалось, что веревка вошла прямо в плоть, рвя волокна мышц. Кисти пекло, словно навечно запекая следы пленения и издевки. Останутся синяки. Там, где Ричард упирался ногой. Большие, лилово-серые с вкраплениями красного. Болезненные, которые будут заживать долгие дни, перетекающие в недели. Напоминающие об очередном унижении.       Рид поджал губы, когда лезвие прошло вдоль подушечки указательного пальца правой руки. Разрезая огрубевшую кожу, надрезая податливую, розоватую полоть и пуская насыщенную, притягивающую взор кровь. Раскрывая края раны, пуская еще больше алой жидкости. Будоража сознание железистым ароматом чего-то первобытного, сокрытого глубоко внутри.       Кровь собиралась жирными каплями на прозрачных пластинах ногтей, соскальзывая и разбиваясь багряным крапом на смуглой шрамированной коже, растекаясь брызгами по пояснице. А детектив все молчал. Поджимая губы и жмурясь, но не роняя и звука в усладу молодому офицеру.       Разряд отозвался эхом от голых стен помещения. Мужчина вскрикнул, в порыве стараясь сбросить с себя седока и рыча проклятия. Ричард усмехнулся, надавливая коленом на поясницу. Смазывая кровавые подтеки в непонятный мутный след. — Пусти! — шумно выдыхая носом хрипел простуженным голосом Гэвин. Упорно старался перевернуться на бок и спихнуть с себя этого ублюдка, так самодовольно усмехающегося в ответ. — Пусти, сука! Я тебя по стенке размажу, пидр конченный! — Ну кто еще сука, это нужно посудить, — проворачивая в руках шокер, ощерился Ричард. — Я же просил вас не молчать, Гэвин, — приставляя кончик электрошокера к ягодице лежащего, констатировал он. — Как думаете, если я пущу разряд по вашим яйцам, они поджарятся? Может, проверим, я знаю, как вам нравится рисковать, — кончик указки юлил по обнаженным ягодицам, спускаясь все ниже и ниже, пока не уперся в поджавшиеся яички. — Чего же вы притихли, детектив Рид? Может, проведем эксперимент? — … нет, — слишком тихий, с придыханием, шепот. — Тогда не молчите, договорились? — пристальный долгий взгляд в затылок лежащему. — Я же не прошу от вас невозможного, ведь так? Не портите мне настроение, детектив.       Руки легли на полушария ягодиц, мня их и разводя в стороны. Открывая обзор на разработанное ранее колечко мышц. Шокер лежал рядом. Кровь подсохла на пояснице, порезы пальцев затянулись тонкой пленкой. Хотелось их разбередить, чтобы они кровоточили, чтобы крови было больше. Но не сейчас. Потом. Сейчас другое.       Пальцы вошли легко, выдавливая из мужчины тихое мычание. Легкие поступательные движения пальцами рук. Гэвин уперся лбом в холодный пол своей темницы, давя в себе последние клочья гордости и отпуская себя, не сдерживая, обнажая, показывая настоящие чувства, не скрытые грубостью. Горячий росчерк языка мучителя от лопаток до выступающего позвонка на шее; он зарывался носом в нечесаные лохмы отросших волос, вдыхая смолянистый дух грязной кожи и сальных волос. Заставляя мужчину задрожать под собой, наваливаясь сверху. — Вы готовы? — прикус пунцового уха и жаркий шепот. — Я сейчас войду.       Бряканье пряжки ремня как приговор. Рид вздрогнул, чувствуя, как горячая головка была приставлена ко входу. Входя плавно, без резких движений, Ричард заставил мужчину глухо всхлипывающе охнуть. До основания, прижимаясь и ложась полностью на дрожащего детектива. Кусая его плечо до алого крапа и по-звериному зализывая, слыша, как жарко поскуливающе дышит его узорчатая бабочка. Довольная улыбка сама собой кривила губы, ибо он понимал, что сделал то, чего не смогли сделать многие до него. Что это из-за него и под ним стонет горделивый и неприступный Гэвин Рид. И сейчас совершается последний аккорд этой композиции.       Трахать этого мужчину было самим наслаждением. Видеть, как он повернул голову набок и жмурился, хрипло постанывая, когда член заходил особенно глубоко, задевая простату. В уголках его глаз собрались слезы, и это было неописуемо прекрасно! Хоть сейчас пиши картину. Но и фотография запечатлит все, что нужно, в самых сочных красках.       Движения стали более резкими, буквально вдавливая некогда детектива в пол. Заставляя елозить голой грудью по неровной поверхности напольного покрытия, царапая и снимая кожу. Мужчина жмурился, поджимая пальцы ног и царапая ногтями ладони. Член болезненно упирался головкой в живот. Он был возбужден, даже когда ему не надрачивал Ричард. От этого хотелось кричать и отвергать данный факт. Но приходилось лишь стонать, иногда вскрикивая, когда движения были особенно резки.       Руки на талии Гэвина, заставляющие подмахивать, пошлые хлюпающие звуки словно отдавались в самой черепной коробке. Ричард тяжело дышал, со свистом выдыхая и вдалбливаясь в желанное тело все сильней. И кончая вовнутрь, в самую глубину, Ричард улыбался, с чавканьем вытаскивая опавший член. Одной рукой раскрывая полушария и смотря, как его сперма толчками вытекает из тела Гэвина. Стекая по внутренней стороне бедер, смешиваясь со спермой самого Рида. — Я смотрю вы тоже кончили, Гэвин? А вы тот еще извращенец, если кончили от того, что вас имеет другой мужчина. Вы не перестаёте удивлять, — Ричард откровенно смеялся, делая очередные снимки. — Знаете, нет ничего более унизительного, чем когда один мужчина кончает в другого, — нежное поглаживание вдоль позвоночника лежащего мужчины. Разрезая веревки и освобождая стертые до крови запястья. — Отдыхайте. Скорее всего, наша следующая встреча будет последней.