Я слышу твое сердцебиение

* * *

      Он был готов просто умереть, лишь бы не чувствовать, как боль проходит словно электрическим разрядом по всему телу, оставляя глубокие порезы и кровавые следы на белоснежном ковре гостиной. Тэхён не плачет даже; вместо обжигающих щеки слез он чувствует липкую и засохшую кровь на каждом участке кожи. Он заперся в своей комнате, лишь бы избавиться от Чонгука хотя бы... Хотя бы ненадолго...       Тэхён цепляется за собственные волосы, пытаясь хоть как-то отвлечься, но после лишь глотает блокаторы. Глотает и глотает, сам не понимая, зачем. Его просто к ним тянет — от них на душе спокойно, и рыдать в голос, чувствуя себя беспомощным и слабым ребенком, больше не хочется. Ведь запаха нет, и нервозности тоже, верно? Только жаль, физическую боль это никак не заглушит.       — Тэхён, открой, — Чонгук прислоняется ладонью к двери.       Тэхён будто понял то, чего понимать не должен был, и поэтому Чонгук, вероятно, замахнулся на него с такой силой, что теперь у омеги челюсть даже не шевелится, а живот сводит словно от судороги. Если бы его спросили, что он чувствует больше, — боль или обиду, то он бы выбрал второе. Что не так с ним? Что не так с Чонгуком? Что с ними не так?       — Тэ...       — Уходи.       Но Чонгук не уходит.       — Сказал же, уходи! — рявкнул омега, чувствуя невыносимую боль в лице, после мыча что-то несвязное себе под нос.       — Что я сделал тебе? — Тэхён цепенеет. Чонгук что, идиот? Обида накрывает новой волной, и горькие слезы снова начинают течь, а Ким просто теряет всякое доверие к Чонгуку. — Почему мы не можем просто поговорить?       — Я уже пытался, — омега вспоминает запах спиртного, и тут же морщится, понимая причину поведения младшего. Он всегда такой, когда пьет. — Иди убейся.       На этот раз Чонгук замолкает.       И Тэхён, почему-то, жалеет о том, что сказал, но не говорит более ни слова. Он чувствует, что что-то не так; чувствует, что сказал то, чего не должен был. То, чего нельзя говорить. И как профессионал, коим он хотел стать в будущем, он себя более не признает — не его эта работа. Не его, потому что ему самому больно невыносимо, и понять Чона он не сможет. Не может, потому что больно. И дело вовсе не в том, что на теле Тэхёна красуются новые будущие шрамы, нет. Тут дело в другом, за что стыдно и перед Юнги, и перед собой — в первую очередь.       — Знаешь, — Тэхён слышит щелчок замка. Нет, блять, пожалуйста, — я уже мертв, Тэ.       Омега замирает и смотрит, как дверь напротив открывается, а за ней стоит парень. Самый обычный. Самый одинокий и самый печальный из всех, кто Тэхёну хоть когда-либо был знаком.       — Да о чем ты, придурок? — Тэхён хоть и говорит так, но он начинает плакать сильнее, когда альфа садится рядом и проводит по волосам старшего, опуская ладонь на его щеку. И омега ни на миллиметр не сдвинулся.       А перед глазами даже не возникает лица Юнги, когда Тэхён инстинктивно льнет к Чонгуку, как слепой котенок к теплу. Почему, когда он — тот, кто делает ему больно? Чонгук прижимает Тэхёна к себе, прося о чем-то, но он не слышит. У омеги лишь единственный вопрос.       «Кто он, черт возьми, такой?»

* * *

      — Ты знаешь, где Тэхён сейчас? — Чимин поворачивает голову в сторону другого альфы, с которым он идет непозволительно близко. И, когда замечает это, чуть увеличивает расстояние между ними. Дружелюбие этим двоим ни к чему — их связывает только один человек и одна проблема на всех троих.       — Знаю, я приезжал за ним, — Юнги сжимает руку в кулак, стискивает зубы так, что они чуть ли не скрипят. Он отпивает свой уже давно остывший двойной эспрессо и косится на проезжую часть, вспоминая, как дрожал Тэхён, когда альфа забрал его в ту ночь.       Он не должен был его отпускать туда во второй раз. Но почему сделал это? Возможно потому, что Тэхён впервые за столькие годы проявил интерес хоть к чему-либо.       — Ты уебок, Юнги, и я надеюсь, ты знаешь это, — Пак почти рычит, но сдерживает себя из последних сил. Ради Тэ всегда сдерживал, и сейчас — это тоже не проблема.       — Нет, Пак Чимин, — Юнги смотрит ему в глаза с презрением и злостью, которую в себе копил все эти годы, — это ты хуевый друг. Ты хоть раз звонил ему за все то время после того, как его отчислили? Нет? Какая жалость, — выплюнул последние слова он с желчью и тихим рыком; таким, что даже любой бы прохожий убежал, поджав хвост, если бы они не стояли в безлюдном переулке.       Чимин поджимает губы, чувствуя вину. Да, он знает. И понимает все прекрасно. Вот только у Тэхёна вряд ли нашлось бы время для его лучшего друга, когда сам омега бегал в попытках забыться в своей работе. Тэхён словно сделал вид, что все его существование основано на том, чтобы заработать денег как можно больше. Как же странно: у Кима деньги были всегда, но всю свою зарплату он отдавал матери. Чимин смотрел на него и все никак не мог понять, в каких долгах погряз омега, ведь не брал никаких кредитов, а его мать — и подавно. Но сейчас она лежит в больнице, и риск ее смерти просто огромен — а Тэхёна нет. Он ни разу не появлялся в ее палате.       — Что делать прикажешь, цветочная принцесса? — язвит Чимин.       — Не знаю, гном.       — Ты не выше, — почти обиженно, еле шепотом, и очень раздраженно.       — Я знаю адрес этого парня.       — Не думаю, что стоит к нему ехать, — Пак почему-то чувствует, что Тэхён не лгал насчет того, что этого альфу зовут Чон Чонгук. Тэхён не мог этого выдумать. Возможно, за всем этим что-то скрывается, и как бы Чимин не хотел, чтобы Тэхён был в это втянут, но уже поздно. Слишком поздно. — Тэхён говорил, что не хочет уходить. Говорил, что его тянет к этому парню и чувства, которые он испытывает, похожи на привязанность и зарождающуюся любовь, — добавляет Чимин с ехидной улыбкой, косясь на Юнги, у которого на лице почти что видна гримаса боли, но он прекрасно держится.       Их отношения всегда были на волоске, и Чимину никогда не нравился этот Мин Юнги, который буквально забрал у него единственного лучшего друга. Пак Чимин вообще, по правде говоря, был влюблен в Тэхёна какое-то время, но это не продлилось больше полугода, и альфа понял, что это было лишь сексуальное влечение из-за бушующих гормонов в подростковом возрасте. Тэхён казался ему сильным, но слишком слабым. Да, именно так. Сильным — потому что никогда не сдается. Слишком слабым — потому что его упорство редко приводило к чему-либо. Люди ошибаются, когда говорят, что главное в жизни — не сдаваться и идти вперед к своей цели, и тогда ты совершенно точно ее достигнешь. Но с Тэхёном все по-другому. Чимину нравится думать, что Ким слабее его, потому что так и должно быть. Но видеть в его глазах застывшие слезы и мольбу о помощи равносильно для альфы смерти. Чимин пытался уберечь своего друга от других; помогал ему каждый раз, когда учитель не щадил Кима, заставляя выполнять программу для альф. Он никогда не ходил с классом по врачам, никогда не приносил справки в школу, и никто даже не догадывался, какая группа здоровья у Тэхёна и какой уровень физической подготовки. Просто он хотел быть нормальным, потому что ненормального в нем и так слишком много.       — Хочешь сказать, он мне изменяет? — Юнги чуть ли не рычит. — Тэ рассказывал мне про какую-то ебаную метку, но я осмотрел его шею и не нашел совершенно ничего. Ничего, кроме следов от его же ногтей, как обычно, — Чимину кажется, что старший оправдывается, поэтому начинает улыбаться шире.       — Ему с тем парнем определенно лучше, — говорит он с лукавой улыбкой, веря собственным словам. Только, бога ради, лишь бы Тэхён всю эту историю не выдумал снова.       Юнги опускает взгляд, не отвечая совершенно ничего на эти колкости. Пак лишь надеется, что этот скупердяй осознает, что Земля не вертится вокруг него, и удерживать Тэхёна в своих лапищах всегда он не сможет — Ким птица вольная; ему нужна свобода; ему не нужен Юнги. Чимин замечал это слишком часто; он читал между строк и видел, что прогресса в отношении Тэхёна буквально никакого. Он все так же заперт внутри себя, все так же выдумывает какую-то ахинею, все так же работает, несмотря даже на то, что денег у него много — родственникам его жалко, вот и отдают каждый месяц сумму, на которую можно выкинуть весь гардероб Тэхёна и купить столько же. Только зачем он отдает все матери, которой до него дела нет?       Тэхён больше не отвечал на звонки, и сам не перезванивал, хотя сообщения в мессенджере он читал и был в сети совсем недавно. И тут что-то нехорошее, что-то отвратительное начинает лезть в голову Чимина, затмевая все остальные мысли.       — Мне кажется, Тэхён не видел сообщения, которые я ему присылал, — альфа останавливается, не смотря на Юнги, который в удивлении поднял брови и тоже остановился. — Он их не читал.       — Они прочитаны, идиот, не неси бред, — Мин раздраженно трет виски и собирается развернуться и продолжить идти, вот только Чимин добавляет:       — Скорее всего, тот парень отобрал у него телефон.       Наверное, слишком поздно думать о том, что рассказывать подобное Юнги — плохая идея. Но Чимин рассказал, а повернуть время вспять не может, и поэтому когда Юнги подрывается с места, он бежит за ним, совершенно не зная, зачем.

* * *

      Тэхён требует ответов от Чонгука, и альфа вполне понимает, что выкрутиться из ситуации ему будет катастрофически сложно, да и последствия этого прямо перед ним — разбитый и заплаканный Тэхён, от вида которого сердце внутри сжимается. И Чонгук поддается, он раскрывается; впервые в своей жизни он рассказывает кому-то об этом.       — Хочешь знать, почему я называю себя мертвым? — он еле смеется, гладя омегу по щеке.       Тэхён сначала удивляется, а после лишь неуверенно кивает головой. Ему кажется, что альфа называет себя так, потому что скуп на эмоции; но что в этом такого? Вот только Тэхён даже представить себе не может, насколько ошибается в своих выводах.       — По документам, по новостям, по месту на кладбище, я мертв уже семь лет, Тэхён, — кажется, старшего это ничуть не удивляет, и он требует продолжения ответа на его вопрос. Чонгук лишь горько улыбается, и встает на ноги, задирая вверх кремовый свитер. — Ты, наверное, не успел этого увидеть, когда мы встретились впервые.       Вдоль его груди выведен длинный шрам, а на боку живота красуется один огромный и уже заживший ожог, но, тем не менее, Тэхёну смотреть на это достаточно больно, поэтому он берет Чонгука за ту руку, которой он держит подол свитера, и опускает вниз. Этот шрам... Неужели..?       — Это я получил в тот день, когда и умер, — альфа приглушенно смеется, и с удивлением смотрит на свою руку, которую Тэхён сжимает сильнее.       — Прекрати так говорить, иначе я поверю.       Омега поджимает губы и дрожит, пытаясь сдержаться. Но что значит «мертв»? Почему? Он хочет спросить у Чонгука об этом, но боится, что вновь проявит перед ним слабость; Тэхён и так слишком много плакал из-за него.       — Я и сам успел в это поверить, Тэ, — альфа снова присаживается рядом и все же замечает, что Тэхён его ни капли не боится. Нет, не так. Он его никогда и не боялся. Он поднимает взгляд, и Чонгук немного вздрагивает, когда замечает в глазах напротив немой вопрос, требующий пояснения. Тэхён не верит.       Для омеги главной задачей было выяснить, какого черта он делает здесь, почему именно он находится в этом доме, а не кто-то другой, но сейчас в приоритете — Чонгук. Тэхёну хочется знать, что скрывается за этим сильным парнем, коим он хочет казаться. Тэхёну хочется знать, не иллюзия ли то, что он прямо сейчас видит мертвого человека перед собой, потому что да, он прекрасно помнит разговор с Чимином и ту статью, которую старший ему прислал. И Чонгук отвечает. Отвечает на все вопросы, потому что чувствует перед Тэхёном слабость. У него от омеги слишком много секретов — почему бы не раскрыть один из них?       

* * *

       flashback

Poets Of The Fall — Roses

      — Да, мам. Да, еду. Хорошо. Да. Конечно. Увидимся, — парень тяжело вздыхает и откидывается назад, на мягкое сиденье. Водитель смотрит на него с легкой улыбкой и еле сдерживается, чтобы не спросить, что в этот раз госпожа Чон хотела от своего сына. — Секретарь До, давайте чу-у-уть быстрее, мама там себе уже места не находит.       Чонгук поправляет галстук и слегка прокашливается, ведь еще совсем недавно он болел, а голос у него все еще охрипший. По радио играет песня, которую Чон слышал не раз, но так и не смог узнать, кто ее исполняет; также не смог понять, о чем поется в песнях этой группы, ведь по какой-то причине голос ее солиста запомнился очень хорошо и отчетливо.       — А Вы знаете, что это за группа? — Чонгук, с присущим ему любопытством, выглядывает с заднего сиденья и смотрит прямо на секретаря До, дергая того за пиджак классического черного костюма.       — Поэты, воспевающие конец, — проговаривает он задумчиво, а потом смеется, когда видит непонимающий взгляд мальчишки. — Это название группы. А эта песня называется «Розы».       Чонгук буквально может видеть, как у секретаря До растет нос от гордости за себя любимого, и как он самодовольно поднимает подбородок. Горд собой, словно ребенок...       — А о чем эта песня? Реально про розы? — Чонгук даже разочаровался немного, но что тут поделать? Почти все зарубежные песни, что доводилось ему слышать, имеют слегка странный и иногда идиотский текст. — Белые, красные, зеленые...       Мужчина смеется, но уже как-то по-грустному, и с легкой улыбкой смотрит в зеркало, ловя заинтересованный взгляд мальчишки.       — Там поется о парне, который совершил слишком много грехов, — секретарь До делает музыку чуть громче.       Песня даже не звучит грустно; будто кто-то просто рассказывает какую-то историю через песню. Но на припеве Чонгук понял перевод одного единственного предложения.

Когда я плачу в одиночестве...

      — Но при чем тут розы?       — Розовый сад, о котором идет речь в песне — это символ Рая, — мужчина снова улыбается, словно вспоминая что-то хорошее, и смотрит на Чонгука, у которого прямо сейчас очень сложное выражение лица. Или страшное. Когда Чонгук думает, секретарю До действительно страшно на него смотреть — слишком уж серьезный.       — Тот парень хочет умереть?       — Вполне возможно.       Чонгук, в самом деле, в свои 13 лет был достаточно сообразительным. Он не стал более ничего спрашивать — просто ни к чему. Ему эта песня нравится. И, кажется, достаточно сильно после того, как ее смысл он понял. Он опустил взгляд на бумаги в своих руках и с тяжелым вздохом начал зачитывать текст вслух, шепотом. Секретарь До лишь глухо засмеялся, смотря на наследника с толикой сожаления в глазах, и сделал музыку чуть тише.       — Нет, — сказал Чон резко, — оставьте. Мне не мешает.       — Нравится песня?       Чонгук ничего не ответил, но, как ему показалось, его «Угу» должно было прозвучать вслух. Мужчина на это только улыбнулся.       Эта речь, что зачитывает Чон, очень сильно важна. Но не для него, потому что ему абсолютно наплевать, где и что там делает отец с матерью, лишь бы его не впутывали в свои дела, касающиеся грязного бизнеса. Да, бизнес — именно то место, которое следует называть грязным, потому что в нем тебя может предать даже самый лучший друг. Чонгук предпочитал не вмешиваться во все, что советовал ему отец. Не ходил на лекции, не слушал секретаря До, когда тот просил Чонгука попробовать разобрать документы. Чонгук силен в экономике и из него получился бы прекрасный наследник, но, его счастье, что отец не придавал большого значения отказу собственного сына. Единственное, о чем Чон старший попросил за все 13 лет своего сына — зачитать официальную речь, подготовленную секретарем До в честь четырнадцатого дня рождения Чонгука. Он хоть и не сегодня, а через месяц, но обращение захотелось отцу записать раньше, чтобы его сын после не передумал. Речь касалась того, что Чонгук откажется от компании отца и от всего наследства, что ему полагалось к совершеннолетию. Это его выбор, его право. Деньги, заработанные обманом других людей — отвратительные, и парень вполне это понимает.       Чонгуку сложно назвать себя прилежным учеником, потому что да, — он умный, но кому какое дело, когда таких как он называют хулиганами? Пропускать уроки, не делать домашние задания, дерзить учителям, драться — вполне стандартный набор для того, чтобы приобрести это звание. Отцу об этом дважды говорить не было нужды — уже после первого раза он отвесил Чонгуку таких ударов, что потом все думали, что Чона где-то знатно избили в какой-нибудь подворотне в очередной раз. И только после того, как он изъявил желание жить самостоятельно в будущем, а не за счет родителей, его отец успокоился и больше не говорил ни слова. Когда твой сын — отъявленный хулиган, прогуливающий уроки, вряд ли будет хоть капля надежды на то, что компания в его руках не пострадает. Дело даже не в том, что Чонгук неумелый и специально сделает из корабля Титаник, который стремительно пойдет на дно, а в том, что все зависит от рейтингов и репутации. А репутация у семьи Чон — превосходная. Чонгук в рамки собственной семьи не вписывается. Поэтому прямо сейчас он заучивает текст, от которого в глазах уже рябит. Единственное, что его успокаивает прямо сейчас — слова на английском, которые Чонгук не понимает, но почему-то проникается всей атмосферой безнадежности, что есть в песне.       Она определенно станет его любимой.       Чонгук слышит визг тормозов и сразу же поворачивает голову вправо, откуда и исходил звук.       — Господи... — срывается с его дрожащих губ, когда он замечает огромную фуру, которая, поворачивая в другую сторону в попытке избежать столкновения, с бешеной скоростью приближается к машине секретаря До.       Толчок.       Чонгук больно ударяется об стекло, переставая слышать абсолютно все звуки. Вероятно, от шока, но думать сейчас он тоже не может — сердце бьется бешено, ошалело, а мозг понимает, что, скорее всего, сегодня в новостях покажут как наследник крупной компании погиб в автокатастрофе.       Толчок.       Грузовик снес машину с левой стороны; с той, где сидит секретарь До. Чонгук поворачивает корпус в левую сторону и наблюдает, словно в замедленной съемке, как разбивается окно напротив и через него на Чонгука начинают падать металлические трубы.       Чон чувствует невыносимую боль в груди и привкус крови во рту. Машина все еще едет вбок, а когда резко останавливается, врезаясь в стену, в Чонгука впивается одна из труб, и он кричит, срывая уже и так охрипший голос. Он переводит взгляд полный слез на секретаря До, горло которого было почти насквозь пробито другой металлической трубой. Помимо невыносимой боли Чонгук начинает чувствовать тошноту и то, как его сознание медленно отключается.       Возможно, тот день послужил ему уроком, когда не нужно плыть против течения. Когда не нужно выбиваться в свет, когда остальные сидят во тьме. Ведь если бы не его желание оторваться от семьи, чтобы не быть таким же, как его собственный отец, все было бы хорошо. Никаких речей, никаких поездок не пойми куда. Никаких труб, которые насквозь пробьют горло единственному человеку, рядом с которым Чонгук чувствовал себя хорошо, а не так, будто кому-то что-то должен.       И он не знает, от боли ли он плачет, или же от собственных мыслей, но сознание отключается полностью, и Чонгук закрывает слипающиеся глаза, молясь всем богам, чтобы это был просто страшный сон.       

Ludovico Einaudi — Sarabande (with Piano) [Bonus Track]

      Когда он открывает глаза и видит перед собой абсолютно белый потолок, Чонгук начинает плакать. Как в какой-то дешевой мелодраме, прямо по сценарию, когда главный герой после аварии просыпается с амнезией, и всю оставшуюся жизнь посвящает тому, чтобы все вспомнить... Чонгук хотел бы так же, вот только он помнит каждую секунду того дня. На край кровати садится Намджун и успокаивающе гладит друга по плечу, облегченно выдыхая.       — Я вызову медсестер, подожди, — говорит он торопливо, смахивая одинокую слезу с щеки, но Чонгук хватает Кима за руку, останавливая, и тут же чувствует боль в груди. — Идиот, тебе же швы наложили!       — Джун, не кричи, пожалуйста, — выходит как-то хрипло и безжизненно, совсем без эмоций. Даже несмотря на то, что Чонгуку больно, тон его голоса ровный.       Намджун ответить не успевает, как в палату (вероятно, одиночную) заходят родители Чона, и атмосфера сразу же меняется. Мать бросается к сыну, плача, а отец остается стоять в дверях, грозным тоном прося Намджуна уйти.       — Нет, он останется здесь, — Чонгук сказал так, потому что боялся остаться один вместе со зверем в клетке. Сын этого статного и серьезного человека был буквально при смерти, а когда пришел в себя, на его лице — не единой эмоции. Это ли не должно пугать? Чонгуку вот страшно.       Отец смотрит на него с безразличием, но явно недоволен тем, что его сын стал ему перечить.       — Тогда семья Ким поможет нам, — он смотрит на Намджуна с неким презрением в глазах, но его лицо все так же ничего не отражает.       — Но, дорогой...       — Заткнись. Мы уже обсуждали это. Донеси теперь это до своего сына.       — Ты говоришь так, будто это и не твой сын тоже! — кричит женщина, все еще держа Чонгука за руку. Она замечает грозный взгляд, направленный на нее, и осекается. Перечить ему, в отличие от Чонгука, она не может. — Гук-а... — продолжая гладить его по руке, она смотрит ему в глаза с сожалением, будто мысленно прося прощения за свои следующие слова. — Ради блага компании мы бы хотели, чтобы твое пробуждение осталось в тайне.       — Что ты имеешь в виду? — Чонгук не убирает руку, потому что это мама. К ней он действительно чувствует привязанность и любовь в какой-то степени хотя бы потому, что она пыталась хоть как-то в детстве находить время для Чонгука, и ей было не наплевать на него. Это отец ей навязал одержимость благосостоянием компании.       — Чонгук, родной, пожалуйста, умри ради мамы с папой.       Он удивленно смотрит на мать, которая опустила голову, будто бы извиняясь, и замечает, как слезы с ее щек падают на белоснежное покрывало, оставляя мокрые следы.       — Пожалуйста, — она чуть ли не задыхается, — давай сделаем вид, что ты в этой аварии умер?       — Вы хотите меня убить, что ли? — Чонгук чуть смеется, кидая взгляд на Намджуна, который хочет подойти ближе, чтобы забрать младшего отсюда к чертям собачьим, вот только кто ему даст это сделать?       — Нет, милый, ты что! — со слезами на глазах, она прикладывает ладонь сына к своей щеке.       — Прекращай эти сопли, — встревает отец, грубо прерывая объяснения своей жены. Как ему кажется, все эти эмоции — пустое. Они совершенно ни к чему. — Чонгук. Ты сам знаешь, в каком положении мы сейчас находимся, — «мы» — это не семья. «Мы» — это ебаная компания, которой Чон старший бредит, словно сумасшедший, боясь упустить каждую вону. — Я планировал привлечь внимание к нашей компании и к тебе в частности путем открытого интервью, на котором ты рассказываешь о том, что хочешь полностью отказаться от наследства. Но, как видишь, все сложилось достаточно удачно, — он открывает жалюзи, и улыбается. — У входа в больницу десятки репортеров, которые не отходят ни на шаг вот уже вторые сутки. Каков улов, а? — он смеется, а Чонгук сжимает одеяло в своих руках. Ему показалось только что? Отец смеялся после слов о том, какой ажиотаж вызвала новость о госпитализации единственного наследника его компании? И он планировал и дальше строить карьеру на смерти собственного сына? Вот только что-то пошло не так, да. Сын оказался жив.       — А что, если я откажусь? — он язвит, громким голосом прерывая смех отца.       — Да кто тебе позволит, маленький щенок?       Женщина хотела вмешаться, но Чонгук знает, чем это чревато, поэтому удерживает ее за руку. Он не хочет видеть как матери делают больно.       — Хорошо... — он выдыхает судорожно, надеясь на то, что его жизнь станет хоть чуть лучше после всего этого кошмара. — Но где мне жить? С тобой под одной крышей я больше не вынесу.       Отец улыбается широко, и переводит взгляд на Намджуна.       — Ты только что стал свидетелем. Понимаешь ведь, да?       — Вас за это посадить могут! — кричит Ким, совершенно не заботясь о том, что его кто-то услышит из рабочего персонала. Собственно, на это он и рассчитывал.       — Не ори, здесь все равно звукоизоляция, — Намджун растерянно смотрит перед собой, что только лишь смешит Чона старшего. Отвратительный и скользкий тип, кто вообще поверит, что раньше он был другим? — Ты имей в виду, что денег у меня предостаточно, чтобы посадить тебя за решетку просто так. Сейчас все строится на деньгах, сынок.       Намджун сжимает кулаки и непроизвольно смотрит на Чонгука. Он только проснулся, а эти двое... Им плевать... И поэтому Ким решается на последние слова, ставя точку в отношениях Чонгука и его родителей:       — Чтобы содержать Чонгука и заботится о нем, мне нужны деньги. Я рассчитываю на то, что в вас осталась хотя бы капля человечности, — хоть он и говорит так, но знает, что деньги дадут ему не по этой причине. Этот глава компании сделает все возможное, чтобы никто и никогда не узнал о том, что его сын остался жив. А если кто-нибудь об этом узнает — убьет. Намджун не сомневается, ведь его главный приоритет в жизни — деньги. Оно и понятно, раз он меняет своего родного сына на компанию, которая готова потерпеть крах.       — Конечно, — Чон старший улыбается, косо поглядывая на сына. — Есть дом на окраине города, чуть дальше проезжей части. Там тихо. И этот дом полностью в Вашем распоряжении, господин Ким, — он издевательски ухмыляется и кидает тяжелый чемодан на пол, который до этого держал в руках. — Здесь деньги. Твои родители предупреждены, что ты переезжаешь. Вещи забирать не нужно — купишь себе потом сам, через месяц-два, когда все утихнет.       — Я смотрю, ты основательно подготовился, — Чонгук встает с постели, не обращая внимания на боль в груди. Он, правда, будто не чувствует, как бьется его сердце. Медленными шагами приближаясь к отцу, он выхватывает из его рук ключи от машины. — Новая, да? Намджуну отдай.       Отец смеется заливисто, сильно хлопая сына по плечу, совершенно не заботясь о том, что ему больно.       — Мне казалось, у тебя ребро сломано, а ты вон как бегаешь.       Чон старший кидает ключи Намджуну, и тот их ловит, растерянно глядя на друга.       — Внизу вас будет ждать водитель. В больнице сегодня никого не будет, через час я все это организую.       — Как хоронить будешь? — Чонгук спрашивает с усмешкой, хотя внутри у него все переворачивается.       — Ты знаешь, что за деньги можно купить абсолютно все? Так вот и не задавай тупых вопросов, Чонгук.       Возможно, для похорон возьмут тело какого-то другого парня, но Чонгуку это кажется полностью абсурдным. Как же его семья? Как же он? Неужели деньги могут провернуть и такое?       Когда родители уходят, а мать даже не прощается с сыном, Чонгук подходит к Намджуну и плачет, обнимая его. Ему всего 16, и Чону жаль, что он во все это впутал его. Если бы он только знал, ни за что бы не сказал ему остаться.       — Тише, я с тобой, — Намджун успокаивающе гладит его по голове.— Ты не должен плакать, слышишь? Ты избавился от них, а не они от тебя.       — Я потенциально мертв, Намджун, я должен смеяться?       После этих слов ему становится лишь больнее, и он хватается за грудь, еле шевелясь, но боль только усиливается.       После того дня Чонгук родителей больше не видел. Их действительно ждал внизу на парковке водитель, который отвез их к дому, и оставил машину вместе с ключами там, сказав, что без надобности к ключам даже не притрагиваться.       Чонгук на протяжении месяца наблюдал за новостями по телевизору. Новости не затихали, и все оплакивали молодого и прилежного наследника. И почему? Какое им до него дело?       — Не смотри это, — Намджун выключает телевизор. — Или нравится, когда все вокруг говорят о тебе, как о покойнике?       — Они говорят, что сегодня мне могло бы исполниться 14 лет, — Чонгук окидывает старшего безразличным взглядом, а тот лишь дергается, хлопая себя по лбу, ведь он забыл об этом. — Ничего страшного, Джун, в этом все равно больше нет никакого смысла.       Чонгук включает магнитофон и ставит ту самую песню, под строки которой он и попрощался со своей нормальной (или же нет?) жизнью. Странно, что эта песня не напоминает ему ни о чем плохом. Он помнит, что розовый сад — символ Рая, но Чонгук бы не прочь оказаться и в аду, если, конечно, он уже не в нем.