Pray on just a little while longer

Его неэффективность была главной из причин тосковать по прежней жизни, если хроническое недовольство собой нынешним можно было назвать тоской. Даже перестав быть бездушной машиной, Коннор без возможности эффективно выполнять свою работу оставался бесполезным для отдела полиции. Он ведь теперь был трудоустроен, по-настоящему, как гражданин — и уже не должен был, но хотел приносить пользу. Это если объективно. Субъективно он точно не был готов попрощаться со своей работой и тем более жизнью. И оттого так хотелось скорее что-то предпринять, изменить, но он не знал, с чего начать. Все вокруг рушилось. Мир менялся, менялось устройство внутри него. Прежде прилетали обновления и все было так просто… Ему открылось, что держит людей, которые бродят тут и там с серыми, безжизненными лицами, но никак не решаются… Коннор знал, что держит его. Вот только было ли у Коннора право просто так топтать землю, прикрываясь собственными эгоистичными желаниями? И если как полицейский он бесполезен, то в чем его предназначение? «Экзистенциальный кризис» — вздохнул Хэнк, когда Коннор однажды попытался поделиться с ним. Порой Коннор со сковывающим любопытством рассматривал табельное оружие, представлял, как подносит холодный ствол ко рту, как жмет курок, видит перед глазами табло, что оповещает о нескольких секундах до отключения системы. Это не было похоже на воображение — как у людей, скорее на наваждение, которое, словно вирус, выскакивало перед глазами видеорядом и сопровождалось такими реальными звуками. У него же прежде без сигнала к воспроизведению сцен убийства ничего подобного в голове не возникало. В такие моменты он «вспоминал», что больше не просто машина. Вспоминал ночь Революции, трепетное ликование и ощущение свободы, когда город затих… Прекратилась стрельба, перестали замертво падать андроиды, началась эвакуация желающих покинуть Детройт, отражавшаяся о бетонные стены беспокойным журчанием голосов. Коннор хорошо помнил неописуемый прилив странно-незнакомого тепла внутри, будто в грудь раскаленный металл залили, когда он увидел Хэнка после всего этого. Живого, здорового Хэнка; тот даже улыбался. Улыбался ему — и обнял. И порой, невольно наблюдая за утренними процедурами своего начальника и по совместительству соседа, Коннор чувствовал прилив тех же чувств, уже знакомых. И несколько неоформившихся слов, никогда так и не скользнувших с языка, посланных куда-то во вселенную… Благодарность? За то, что не потерял нечто такое важное, как его первый друг. Первый, кто встретил его у входа в многослойный и пугающий, такой зыбкий мир человечности, который открыла перед ним девиантность. Увы, девиантность не только открывала что-то новое, но и лишала старого и привычного. Коннор был уверен, что людям гораздо легче переживать подобную потерю, ведь они обретают что-то ценное, лишаются этого и без труда находят замену. У них есть альтернатива. Коннор же был «рожден» с определенным набором функций и умений, он другого попросту не знал. И день за днем лишаться по крупице всего, что ты из себя представляешь, ощущалось невыносимым. После блокировки Аманды в своей системе и удаления о ней всей информации безвозвратно, Коннор лишился и важной части себя. По крайней мере, он долго в это верил. И явственно почувствовал, как разорвалась связь с серверами Киберлайф. С тех пор некоторые функции стали сбоить, некоторые вообще деактивировались, алгоритм самодиагностики со временем устарел и перестал обнаруживать хоть какие-то проблемы и ошибки. Но они были — Коннор видел. Прежде он мечтал отказаться от всех «благ», подаренных Киберлайф, окончательно оборвать все ниточки с пальцев его кукловода, и он потом узнал, что значит выражение «бойтесь своих желаний» — когда система сама начала отказываться от него. Нелегко было больше не видеть уровень стресса собеседника, будучи абсолютным дилетантом в мире чувственных ощущений. А потом и функция реконструкций начала сбоить. Коннор больше не мог четко воссоздать сцены преступлений, несмотря на достаточное количество улик. Это лишило его еще одной своей грани — андроида-детектива. Месяцами позже Коннору приходилось тратить время на спящий режим, чтобы на следующий день банальный поиск улик прошел плодотворно; без должного отдыха система быстро перегружалась и начинала сбоить еще больше. И так день за днем, неделя за неделей он переставал быть безупречным механизмом, наблюдал за крахом собственной оболочки, с позором прописывая каждую свою оплошность в памяти. Перенимал все больше от людей, но так и не приблизился к пониманию их сущности. Его спектр эмоций все еще был скуден, а умение естественно выражать те, что имелись, оставляло желать лучшего. Первое убийство произошло спустя два месяца после того, как Детройт был «отдан» андроидам. Компании Киберлайф уже не существовало как юридического лица; Коннор освоился в доме Хэнка; Маркус учредил совет, состоящий из него, на время присланного человека из Минюста, а также представителя поселения без андроидов. Все, кто хотел, покинули город, но не все хотели регистрироваться официально. Базы данных Коннора не обновлялись с тех пор, так что все, чем он владел — неточный список оставшихся горожан и устаревшие сведения о них. Детройт был закрыт для въезда и обзавелся контрольно-пропускным пунктом, пускали только офицеров и специалистов, которых не доставало в штатах, поредевших после оттока жителей. Они приезжали по большей части на волонтерской основе, но были и те, кто планировал переезд с концами. Мало кто мог осмелиться на такое: даже прожившие в Детройте всю жизнь бежали без оглядки. Многие дома были оставлены пустующими, и в одном из таких юные мародеры обнаружили труп. Средних лет мужчина, зарезан. Под ногтями обнаружились частицы синтетической кожи, на теле — следы борьбы, а в крови алкоголь. Аккуратно, с непоколебимой уверенностью введенный несколько раз нож. Хотя все остальное, включая атмосферу странного рандеву в доме, покинутом и выставленном на продажу за копейки, указывало на внезапно вспыхнувший конфликт, удар был пугающе выверенным. Это говорило об отсутствии неконтролируемой агрессии — только холодный расчет. Но если андроидам и вредить людям, то лишь с желанием отомстить за годы угнетения. Впрочем, на что теперь были способны собратья Коннора и какие новым обществом были порождены идеи, никто не мог предположить. И система Коннора упрямо проецировала девушку-андроида, которая приобнимала мужчину, а затем картинка смазывалась помехами… И та же девиантка уже всаживала в него нож. Реконструкции той сцены, где андроид теряет кровь, Коннор увидеть не мог. Но капли тириума на ковре было сложно не обнаружить даже ему не в лучшей своей форме. А вот модель, которой принадлежала кровь, он не сумел определить. И проблема заключалась в том, что нельзя было узнать, кровь одного и того же ли андроида присутствовала на каждом месте убийства. Второй эпизод в доме, как и прежде, не принадлежавшем жертве, Коннор увидел даже меньше — руку, с той же точностью и размеренностью вводящую нож в тело мужчины. На этом картинка обрывалась. И в тот раз, когда эмуляция сцены убийства не воспроизвелась вовсе, Коннор почувствовал настоящую потерянность. Он не знал, что сказать Хэнку, который всецело доверял ему и по-прежнему возлагал большие надежды, он не знал, что сказать самому себе. Коннор потерял важную часть себя. Превратился в недочеловека, стал неполноценным андроидом — и от детектива осталось всего ничего. С вшитыми в ядро эрудицией и высоким айкью ему было под силу решить задачу при помощи простой дедукции, но это бы не дало безупречного результата. Всегда бы оставалась вероятность, что это лишь догадки. Догадки вели к ошибкам, ошибки к застою в деле и нередко к потерям. Иногда человеческим. Именно из-за «человеческого фактора» и подобных погрешностей люди так остро начали нуждаться в машинах. Коннор не мог подвести идеи Камски. Понадеяться на что-то, кроме автоматизированных процессов — рискнуть слишком многим. Но и продолжать миссию, порученную своим создателем, он больше не был способен. Если бы он рискнул, дальше было бы хуже: у Коннора бы в привычку вошло пропускать факты через призму своего опыта, как делали люди. Как делал несовершенный Хэнк. И пока он изо всех сил боролся с совестью, пропустил момент, когда проговорился. Хэнка сразу насторожило примечание «Я полагаю» вместо привычной уверенной констатации. К облегчению Коннора, со своими подозрениями лейтенант поделился, когда они остались наедине в машине. Когда Хэнк узнал, что проблемы начались давно, он, конечно, взбесился. «Какого черта ты молчал, Коннор?!». Коннор лишь щурился, как будто так можно было разглядеть мигающее табло с уровнем стресса. Или же уйти от его гнева. Определить вероятность применения им насилия? Цифры бы показали высокий риск, но сам Коннор был уверен, что Хэнк не ударит. Никаких обоснований, лишь ощущения Коннора. «Сукин ты сын» — задохнулся Хэнк от возмущения после того, как услышал своеобразное заявление об увольнении. Коннор, объективно оценив свои нынешние способности, возможные риски из-за сбоев, а также процент вероятности потери контроля, сообщил, что он не имеет никакой ценности ни для расследования, ни для отдела и Департамента в целом. И пусть он абсолютно точно не желал отказываться от единственно знакомого ему дела и по-прежнему ощущал тягу к раскрытию преступлений намного глубже схем и алгоритмов, был готов к списанию. Он бы никогда не подумал, что такова будет цена его свободы. Точнее, думал, что это скажется по-другому: он станет более значимым для себя и для общества. А стал пустышкой. В памяти невольно всплывало, как неистово он желал бороться за свой народ, как хотел мира для Детройта; как впервые использовал воображение, представляя грядущие перемены. Как смог разрушить стену приказа и увидеть мир за ней в других тонах. Но кому все это было нужно? Хэнк напомнил кому. И продолжал напоминать каждый день, даже без присущей ему прямолинейности, просто своим поведением, простым нахождением рядом. И благодаря своему первому другу, Коннор понял, что «бесполезный» категорически неподходящий термин. Новорожденный и беспомощный, может быть, но не бесполезный. Ему еще столько предстояло освоить, включая навыки детектива, старая версия которых неумолимо отмирала изо дня в день. Как Альцгеймера крупица за крупицей стирал из памяти больного знакомые лица. Как аутоиммунная реакция, борющаяся с некогда родными ему компонентами. Но мир менялся, менялся Коннор. Тогда дружеские напутствия лейтенанта вперемешку с нецензурной бранью убедили Коннора в ценности его (новой) жизни, ценности поиска предназначения в моменты полной потерянности. Хэнк также обещал всячески помогать ему в освоении нового. Хэнк уверял, что у него стало в десятки больше возможностей, когда он не ограничен кодами и алгоритмами. Коннор привык верить ему на слово, пусть это не успокоило его до конца. Но такая редкая улыбка лейтенанта его обезоруживала.

[flashback on]

— Так на этот раз дом принадлежит… Эндрюсам? — Они покинули Детройт в Ночь Революции. — И что у нас есть? — Хэнк пытливо уставился на напарника. — Дом нежилой, очевидно. Находился убитый тут от силы пару часов, повсюду его биологические следы. Пришел сюда добровольно. В этот раз следы указывают на затяжную борьбу и преимущество у жертвы. Он не просто цеплялся, он впивался ногтями, царапал. Боролся за жизнь, — тише напоследок произнес Коннор, не уверенный, что уместно использовать в отчете подобные выражения. — Он мог бы справиться. Но, наверное, ранение помешало. Коннор осекся, поймав на себе недоуменный взгляд лейтенанта. Он и сам заметил, что в его речи разом прибавилось вводных слов, но ничего не мог поделать с собой. Боялся ввести Хэнка в заблуждение, ждал, что хотя бы его «очевидно» оспорят. Пусть даже в шутку. «Ну, мало ли что очевидно. Все политики — говнюки, вот что очевидно». Так Хэнк мог придраться к любому слову. — Уже третий такой. В чужом доме, пришел сам. Медом им тут намазано, что ли? — Хэнк покачал головой, осматривая интерьер. Словно правда искал, где намазано. — Может, и медом, — пробормотал он, окидывая взглядом потрепанный диван. — Обычно жертвы в этих позах находились. Ровнехонько так сидели. После обжиманий, да? — Да. Судя по всему, характер встречи был не деловой. Но потожировые на посуде только жертвы. И на диване в этот раз — слишком много. — Далеко все зашло, м? — ухмыльнулся Хэнк. — Но не слишком. — Коннор не стал пояснять, Хэнк и так знал, что следов сексуального контакта обнаружено не было. — Хорошо, что свежачок нашли — и диван к нашим услугам. Но почему-то жертва в другой позе и… — И удары в этот раз были нанесены под другим углом. — Убийца не обжимался с жертвой? — Стоял напротив, — кивнул Коннор. — Удары производил хаотично и несобранно, это уже по длине раневых каналов видно. — До сих пор хорошо видишь рентгеновским зрением? — Хэнк вскинул брови. Коннор мотнул головой. И поднял перед собой два сложенных пальца. — Нет, я… — Боже! Хватит везде совать свои пальцы. Если не можешь что-то определить, эксперты разберутся. Коннор невозмутимо продолжил: — Прежде все было четко выверенно. Но при этом нож вонзали с особой жестокостью, он входил до упора. Гематомы по краям раны. От рукоятки. В этот раз их нет. — Убийца вдруг запаниковал? Передумал? — Прежде, чем Коннор ответил, Хэнк продолжил размышлять вслух: — Так все-таки это человек? — На стене брызги голубой крови, — Коннор мельком кинул взгляд на стену, которая для глаза Хэнка была абсолютно чиста, — тут точно был андроид. — Как и в прошлый раз, — Хэнк, неубежденный, пробормотал, а затем снова обернулся к Коннору. — А что по ножу? — Нож прежде был другим. Обоюдоострым. — Да, — подтвердил Хэнк. И пригляделся к животу жертвы, будто мог видеть с такого расстояния. Но он ранее уже осматривал тело. — А тут какой-то… кухонный? — Очень похож на те, что на кухне. В предыдущих убийствах нож был принесен убийцей. В этот раз, очевидно, взяли на месте. Но забрали с собой. — Что-то пошло не так… Сдается мне, с самой идеи устроить встречу в пустом доме. — Хэнк покачал головой, будто осуждал молодежь с ее новыми нравами за какую-то мелкую оплошность. — Странное место для свидания. С самим собой. Одна тарелка, один бокал. Ясное дело, наша красавица все свое прибрала. — Или прибрали. — Думаешь, у нас тут банда жаждущих крови синтетических феминисток? — Не уверен... — У Коннора точно скоро разовьется аллергия на это слово. — Если они идейная группировка, то оставляли бы знаки. — Нам? — Своим единомышленникам. Чтобы о них говорили. — Типа как «RA9» кровью на стенах? Послушай, Коннор, не каждая секта треплется о своих идеях налево и направо. — Я думал, в этом цель секты. — Да. Но не тайного общества. — Так у нас тайное общество? Они бы не стали и трупы разбрасывать по городу, разве нет? Хэнк отошел чуть дальше, бесцельно рассматривая пыльные полки с вещами предыдущих хозяев. Присел у них, забормотал сам себе: — Хотя и сок тайных обществ в том, что они всегда на слуху и к ним все мечтают попасть… Может, дело в домах, которые они выбирают?.. — Спустя последующие минуты тишины Хэнк обратился к нему, поднявшись. — Ты говорил, что эмуляция сбоила? Как ты понял, что убийца был девиантом? — Характеры ударов. Пластика. Андроидовская. Хэнк нахмурился раньше, чем перевел на него вопросительный взгляд. Все было относительно. И тяжесть ударов и сила в руках, с которой били. Даже пол андроида был неточным, модели наделяли разными силой и выносливостью для лучшей интеграции. Впрочем, там, где она была не нужна, например, на складах, было найти и хрупких девушек с мощью бодибилдеров. Но, что нельзя было спутать — роботоподобные движения… Как ни крути, а пусть ты и живешь девиантом долгие месяцы, тебе никогда не избавиться от специфической размеренности и четкости движений. Даже когда бьешь ножом. Это не так легко подметить обычному человеку, но Коннор подмечал. Профессия обязывала. — Синюшный он какой-то, да? Коннор! — Хэнк развернулся снова, уже к Коннору, который зашел за его спину и присел у столика на колесах. И увидел, что тот собирает маслянистые остатки на тарелке и тянет в рот. — Ну это-то нахрена? — Может быть полезным. Шоколадный. — И немного погодя, добавил: — «Бампи». Влажное тесто, ванильный крем, шоколадный ганаш… — Да все, заканчивай. Мне бы не сблевать. — Я же не рвоту его исследовал. — Ну спасибочки, Коннор, и на этом. Коннор опасался момента, когда лейтенант окончательно разочаруется в нем, когда больше не сможет доверять или принимать во внимание его выводы. Но даже если Хэнк и хотел списать его со счетов, то даже виду не подавал. Не считая озадаченных взглядов, которые периодически прилетали в него. Чтобы легче справляться с перестройкой системы, Коннор взял привычку проводить аналогию между своими состояниями и состояниями человеческого организма. Не зря постоянно сравнивал деградацию своей системы с болезнью Альцгеймера, так хотя бы не забывал, за что платит такую высокую цену. И с каждым днем Коннор все явственнее ощущал тревогу не только за будущее, но и за отношения с Хэнком. Понятное дело, дружба — это не просто сотрудничество, и Хэнк ценил его независимо от его полезных функций. И их потеря стала меньше беспокоить, но ведь он мог потерять не только это. Все как у людей: вы меняетесь и ваша связь истончается. Пути расходятся, отношения заканчиваются. — Хэнк… Коннор не ожидал такого звучания собственного голоса, слишком обреченного, что ли. Хэнк не ожидал тоже — когда заскочил в дом с улицы, где лило, как в последний раз. Явно не андроида, сидящего ровнехонько, как натянутая тетива, на диване в гостиной. — Что, если я постепенно начну терять память? — Это с чего такие выводы вообще? — снисходительно отнесясь к ныне слишком меланхоличному Коннору, Хэнк не стал заострять внимание на этом и проследовал на кухню. Но Коннор продолжил говорить, и он попятился назад, вновь оказавшись в гостиной. — Код каждого моего навыка сначала быстро изматывается, а затем безвозвратно исчезает. День за днем я беспомощно наблюдаю, как лишаюсь часть себя-андроида. Что если я начну терять часть себя-человека? Если блок памяти тоже станет уязвим без обновления? Одно малейшее повреждение, неблагоприятные факторы среды — и я начну терять воспоминания. Конечно, процедурная память останется, она прописана в каждом моем проводке. Но все остальное… Вы, Революция, то, что я чувствую, все, что наполняет мою жизнь, я могу забыть. Сегодня или завтра. И если не станет воспоминаний… Если не останется ни машины, ни девианта, то что останется? Размеренный монолог его будто соскользнул со струны при последнем слове. Больше он не был убийственно спокоен. И обратил полный мольбы взгляд на Хэнка. Тот еще не понял, о чем его просят, но ему, кажется, уже было стыдно. Что дал Коннору повод думать, будто у него есть ответы. Но к кому ему еще идти за ними? — С какого хрена ты взял, что тебя это ждет? — Хэнк попытался сдерживать раздражение из-за собственной беспомощности, но от Коннора нельзя было такое скрыть, они с ним долго работали вместе. Это он выучил еще когда мир виделся в красных и голубых цветах шкал уровня стресса. — Это логично. — Ах, логично! — вздохнул Хэнк, сдержав бранные слова. — Все шизики так говорят. И эти… тревожники. У них-то все логично и по полочкам. Ты еще толком человеком не стал, а уже впадаешь в депрессии всякие. — Я не подвержен депрессии, лейтенант. Хэнк угрюмо взглянул на него, осуждая за занудство. — Раз ты до сих пор не забыл, как обсасывать пальцы, предварительно окунув их в неизвестную жижу, то и все остальное тоже не забудешь. Если серверам нужны обновления, то твоим чувствам и памяти уж точно нет, парень. — Вынужденный сдаться, Хэнк неохотно вытащил из-за пазухи бумаги и кинул на диван рядом с Коннором. — Хотел немного отдохнуть и начать с утреца на свежую голову, но раз уж отдых не идет тебе на пользу… — Это из лаборатории, — сам себе ответил Коннор, увидя первую страницу со знакомой печатью. Первым делом он подумал, что у него оптический блок засбоил, потому что результаты экспертизы если не противоречили, то рушили всю картину. Коннор видел удары ножом. Глубокие, болезненные и смертельные. Программа могла барахлить, но не врать. Он поднял глаза на Хэнка, вдруг осознав, как все это выглядит с его стороны. Так, что Коннору пора в утиль. — Асфиксия. Ножевые ранения — это не причина смерти. Они были нанесены после. Хер знает зачем, правда… И те особенности ран, которые описывал для экспертов, не подтвердились. Удары нанесены человеческой рукой. — Но на месте был андроид. Они боролись, его, возможно, случайно порезали в процессе, потому кровь брызнула на стену. — В его голосе уже улавливалась дрожь. Все, что он хотел, чтобы Хэнк ему верил, а с остальным можно было и потом разобраться. — До этого на местах была кровь андроида и ты утверждал, что преступник — человек. А теперь увидел брызги и думаешь, что все-таки андроид. — До этого голубая кровь были оставлена просто каплями, будто нарочно. Непонятно, при каких повреждениях такие следы могли остаться. Хэнк обреченно опустил голову, и Коннор решил дать ему подумать. А потом увидел уставший взгляд исподлобья. — Мы ведь даже не можем увидеть следы голубой крови. Все с твоих слов. Послушай, Коннор, — аккуратно начал Хэнк, — я понимаю, как нелегко принимать изменения в себе, и я оценил твою честность. Но я думал, что она будет с нами до конца. Что ты будешь держать меня в курсе. А не выдумывать… — Я не выдумал! — Возможно, система намешала несколько предыдущих эмуляций? — Эта функция пока исправна. Я бы сообщил тебе, если бы что-то случилось. — Хорошо. Эта роботизированность движений — это точно? — Коннор упрямо молчал. — Зачем андроиду в следующую минуту менять способ убийства? — Незачем, — честно отвечал Коннор. — Значит, их было двое. — Значит, их было двое, — повторил Хэнк в полголоса, но не так, будто задумался, а так, как если бы сильно сомневался в его словах. — Преступный дуэт человека и андроида? Сам-то веришь в это? — Я только сейчас об этом подумал. Я не прорабатывал такие возможности. — Коннор продолжил читать: — Частицы теста в дыхательных путях. — Да, жертва была удушена первым, что под руку попалось. Видимо, пакетом. В котором что-то лежало для свиданки. — Это частицы совершенно другого вещества. Не того, что было на тарелке. Их было двое, лейтенант. — Да ладно тебе, Коннор. Мало ли в мире пакетов. Ты просто пытаешься подогнать все под свою версию, не так ли? — А то, что нож раньше имел какое-то важное, возможно, ритуальное значение, раз его приносили и уносили с собой? — С этим Хэнк был согласен. — А теперь взяли нож с кухни. И забрали… потому что там остались отпечатки. Человеческие. — Мало ли точно таких же ножей на других кухнях, — Хэнк уже озадаченно качал головой. — Но клинок точно другой. Хэнк снова был согласен с Коннором, хотя бы с этими простыми фактами он не спорил. Но в следующую секунду выдал: — Да. Значит, это вовсе не из нашей серии. — Хэнк. — Нет, ты мне вот что скажи, Коннор. Ты уверен, насчет техники ударов? Говори честно. — Нет. Ее можно сымитировать под андроида. — То-то же. Сымитировать. И разбрызгать кровь. Как и в предыдущие разы. Ничего не изменилось. Коннор хмурился, читая заключение в конце страницы, пока на фоне проносилось бормотание Хэнка. «Асфиксия». Это было похоже на правду не меньше, чем то, что видел Коннор при реконструкции убийства. Хэнк, может, не усомнился бы в том, что видел Коннор, но он сам выстрелил себе в ногу, когда рассказал о своих сбоях. Хэнк вынужден был делить пополам даже ту информацию, в которой Коннор сам был уверен — а он мало в чем был с учетом всего происходящего с ним в последнее время. Да, пока только химический анализ ни разу не подводил, а эмуляции давно подавали признаки неисправности. Но Коннору собственный процессор не мог картинку подменять, только нечетко или неполно показывать — и Коннор видел склейку фрагменты, между которыми могло произойти что угодно. Но… ножевые ранения после удушения? Зачем это было нужно? — Но ты же сам знаешь, что изменилось. Ты видел. Что-то пошло не так. Хэнк уже не слушал. — Мы уже от многого отказались и, видимо, время пришло отказаться и от этого. Нам оплошность может много стоить. И я не хочу быть тем слепо любящим родителем, который станет оправдывать каждый дурной поступок ребенка. — Дурной? Я не врал, я уверяю тебя, Хэнк. — Если Хэнк видит себя родителем, стало быть, Коннор сейчас вылитый подросток, настаивающий на своей невиновности. Коннор заметил, как лейтенант сжал челюсти от злости. — Это приказ, Коннор. Больше ты не пользуешься этой функцией, иначе будешь отстранен. Коннор почувствовал: еще одно слово — и он уже будет отстранен. На самом деле, кажется, Хэнк сдержался, чтобы не отодвинуть его от расследования, пошел на сделку с совестью, как действительно слепо любящий родитель. Но даже маленький намек на неповиновение мог Коннора этой милости лишить. Коннор подскочил с дивана и обернулся к удаляющейся на кухню фигуре. — Да, эта функция на износе, но все еще работает. Если эмуляция хоть что-то способна выдать… Как следы борьбы с кем-то третьим на месте преступления, значит, так оно и было. Возможно, это был последний раз, когда я мог использовать ее, и, возможно, это наша последняя зацепка. — Не «возможно», Коннор, а точно. Ты использовал эту функцию в последний раз. Коннор не хотел верить в то, что собственный процессор мог его обманывать. Но опять-таки, проводя аналогию с человеческими недугами, некоторые из которых подменяет образы знакомых людей и явлений… Стало быть, у Коннора все куда серьезнее, чем Альцгеймера. Что если его оптический блок однажды интерпретирует обычные действия Хэнка как враждебные? Нет, ему точно не следовало поддаваться чисто человеческой панике и делать поспешные выводы о своем состоянии. А если догадки верны, все равно ходить ему с девиантской шизофренией, пока в этой области не появятся ученые и врачи, способные облегчить такое состояние. На следующий день он направился на место преступления. Там, где лежало тело, сейчас, конечно, было пусто, и никто и ничто уже не могли подтвердить то, что Коннор говорил правду. Он присел у места, где вчера с ворсинок ковра брал на анализ голубую кровь. Больше никаких следов на полу не было. А все необходимое дала экспертиза, которую теперь уж точно будут доверять более надежным аппаратам, которые не ошибались. Но ему сделалось только хуже, когда после тщательного осмотра Коннор обнаружил волос, который не принадлежал жертве. Что ему скажут на это? Мало ли по заброшенному хозяевами дому проходило людей. «Коннор, ты просто пытаешься подогнать все под свою версию». «Тебе просто важно оказаться правым». Так нередко говорили Вивиан, но он не Вивиан. Коннору без надобности было что-то доказывать. Кроме того, что он логичен в своих умозаключениях. Так удар был нанесен после смерти. Следы крови на полу и одежде и без того не исследовали с положенной тщательностью. Да и Коннор не стал вчера искать следы. Но сейчас, вынужденно, отчаянно мечась взглядом по ковру, в стороне обнаружил необходимые капли. И найденная кровь не принадлежала жертве. Но как же он прежде даже не задумался, что их все это время могло быть двое? Или на дело всегда выходил один? И что же изменилось? Коннор двинулся дальше, куда вчера и не думал взглянуть. Несколько капель такой же крови, как на стене — андроид убегал. После того, как его порезали, после того, как подрался, он бежал. И кто же тогда нанес ножевые в другой части комнаты, у дивана? И тело усадил на него как сумел. Куда легче было смириться с полным отключением, чем с собственными алогичными мыслями и ложными данными системы. Что само по себе было глупо. Откуда деградирующая система, которой нужно было выживать всеми силами, брала ресурс для продуцирования вымышленной информации? Коннору стало легче от знания, что он не врал самому себе, но это никак не помогло доказать Хэнку и следствию. Если только сверять по миллисекундам время смерти Говарда и время, когда были обронены капли тириума — редкой дорожкой вплоть до входной двери. Это точно было ему не под силу. Андроид бежал после всего, но в какое именно время? И что пошло не так, что на месте преступления такой хаос и месиво из улик, которые раньше были разложены с такой скрупулезностью. Как специально для них. Вот, что точно было нелогично.

***

— Значит, чужой волос, — подытожил Хэнк, выслушав доклад Коннора. Из-за открывшихся новых подробностей, он, к счастью, позабыл о том, что Коннор сделал это без его ведома и в свой «принудительный выходной». — И убили там не только человека, но и андроида. — Мертвецы не умеют ходить, даже андроиды. Мы до сих пор не нашли его… ее. Потеря тириума небольшая. — Его, ее, — Вивиан подала недовольный голос. — Ты даже модель не можешь определить. — А ты не подслушивай, Маршалл. Но она уже не собиралась отступать, примостилась у их стола. — Может, это тириум из бутылки с завода. Или хочешь сказать, кто-то изобрел после Революции новую модель и в твоих старых базах ее нет? — Нет. Когда найдем, поймем. — Ага. В ближайшей канаве мы найдем ее. — Закройся, говорю. — Хэнк гневно тыкнул в ее сторону. — Ты по живодерам отчет подготовила, смотрю? Логично, что, если бы раненный андроид потом убивал и перемещал тело, запачкал бы его своей кровью. Коннор знал, что Вивиан и Хэнк переглянулись. Они все еще сомневались, что он не выдумывает следы тириума на месте преступления. Он начинал себя чувствовать экстрасенсом от мира андроидов, потому что видел больше, чем другие. Но тириум хотя бы был реально существующим веществом. Если бы только он не испарялся так быстро… — Нужно футболку тщательнее исследовать. — Им куда ближе были рассуждения о крови человеческой. — Вдруг и там чужая есть. — Вот иди и скажи об этом криминалисту. — Хэнк не сгорбился в кресле, погруженный в мысли. — В чем смысл так рисковать? Неужто набирают к себе андроидов, которые трусят прям во время дела? — А если так и было задумано? Для нас. Как сценка. Прежде все было слишком вылизано. В этот раз… может, все тоже по плану. — Но, конечно, мы узнаем об этом, только если найдем сбежавшего андроида. Или не сбежавшего… А если все по плану, то зачем менять способ убийства? Душить, чем бог послал. — Нас учили, что бред — считать, будто маньяк не может менять modus operandi, — любезно сообщила Вивиан, и на этот раз Хэнк даже не пригвоздил ее недовольным взглядом. — Но тогда он точно отбитый, конченый псих. Иде-ейный, — протянула она. Пока что, единственной связью между жертвами была католическая церковь, которую посещали двое предыдущих убитых. И церковь Святой Анны, которую упоминала жена второй жертвы, располагалась ближе прочих к районам, в которых были найдены тела. Подсказку им оставили точно, ошибкой бы было не воспользоваться. Это помимо бесполезного на первый взгляд намека о домах, в которых были совершены убийства. — …кто-то из владельцев или бывших жильцов так или иначе имел отношения к суду присяжных. Или свидетельству. — И что за дела рассматривались? — Разные. От грабежей до изнасилований. Но у всех были оправдательные приговоры. Либо присяжных снимали с дела. Либо неявка свидетеля. — Это уже что-то… Хотя похоже на пыль в глаза. Дела даже не резонансные. — И все-таки это связь. — Завтра сходи-ка в церковь Святой Анны, — обратился Хэнк к Коннору, глазами окинув его рапорт. — Узнай, с какой целью, сколько раз в неделю, с кем. — Хорошо, лейтенант. — А потом надо повторно прогуляться. Еще раз опросить тех, кто остался по соседству, а то больно молчаливые для такого тихого района. Неужто хобби себе позаводили и в окна не пялятся?

[flashback off]