Pray on just a little while longer

Пастор поцеловал? Лазил под сарафан?

Не сопротивляйся, дитя, все дела во славу творца!

Вивиан не любила находиться одна. И потому быть дома, где, кроме нее, никто больше не проживал, терпеть не могла. И с самого утра наметила в голове на выходной дела различной важности, все из которых предполагали нахождение вне дома. Первым в списке была стрижка. Несмотря на погруженность с головой в работу, а в остальное время — в постоянные дебаты с самой собой в мыслях, в расписании всегда находилось время мельком понаблюдать за кем-то, подметить мелкую, неважную деталь. Больше детали не были важны, но прежде каждая из таких заметок могла спасти жизнь. Предусмотреть, предугадать равнялось вовремя себя обезопасить. И не так уж редко Вивиан обнаруживала свой взгляд невольно зацепившимся за всегда такого отрешенного Коннора. А однажды, не желая того, она размышляла о том, какие у Литы поразительно красивые волосы, волнистые, и впрямь как у настоящего ангела. Светлые и чистые. Ну как на заказ ее лепили. Пресекла она эту глупость через секунду, но вечером перед зеркалом вдруг принялась рассматривать свои волосы. И неожиданно обнаружила, какие они все-таки жесткие, висят такими безжизненными прядями, загибаясь в разные стороны кончиками. Потрепанность и этот хаос полностью ее отражал, как и в случае Литы, но она не зря все держит при себе, внутри, подальше от чужих глаз, чтобы так тупо себя выдавать. Так было принято решение подстричься. В конце концов, Вивиан никогда и не славилась роскошной, густой шевелюрой, так что не трудно было решиться на каре. Пусть заново растут, в конце концов, волосы — не зубы. Им обоим было известно, что он предпочитает длинные волосы, предпочитает ее с длинными волосами. Да, он любил ее любую, но энтузиазма от смены прически явно не разделит. И не то чтобы в отместку или из вредности, но Вивиан почему-то очень сильно загорелась идеей именно такой длины. И именно сегодня. В жизни Вивиан мало когда удавалось распоряжаться собой и тем более своим телом, которое много лет было вынужденно ходить по струнке смирно и быть продолжением окружающей ее палитры — ни на йоту влево или вправо. А после того, как стала студентом академии, а потом офицером, тем более все существование свелось к беспрекословному выполнению приказов и отчетам о каждом шаге. Так что нельзя было винить себя за потакание сиюминутным прихотям. Быстро окинув себя взглядом зеркале, пока сидела в кресле салона, и на выходе — в отражении стекол, довольная тем, что спонтанное решение не вышло боком, Вивиан пошла по магазинам. Особой радости процесс ей не доставлял, терапевтического действия тоже не наблюдалось, — обычно на шоппинг она отправлялась из нужды и в самом крайнем случае. Да и разнообразием ее гардероб не мог похвастаться: преимущественно темные или тусклые цвета, строгие облегающие силуэты, по привычке, видимо. Перебирая пальцами вещи на вешалке бежевых и персиковых оттенков, Вивиан невольно скривилась, осмотрелась, будто не знала, как тут оказалась. Как ни старалась забыть, воспоминания о буднях в детдоме, где всех одевали в одни фасоны и цвета, сами лезли в голову. Прошло столько лет, а на ней все еще те же вещи. Все еще те же шрамы. Сегодня вечером — как и завтра, послезавтра и в любой из дней — не предвиделось никакого мероприятия, для которого был обязателен праздничный наряд, но как же заманчиво своим лоском с одного из манекенов ей подмигивало аккуратное, приталенное платье цвета бордо. Все скромно и неярко, как она любит, но с совершенно иным эффектом. Никогда в жизни бы ничто не свете не заставило Вив одеться так, но для него… А точнее, рядом с ним ей было позволительно носить что угодно, быть кем угодно или — всего лишь собой. Нарисовавшаяся в голове сцена с их заливистым смехом в унисон, если вдруг Вивиан наденет что-то подобное и покажется хоть одному живому существу, заставила ее улыбнуться. И даже на пару процентов не уверенная, что осмелиться, она все же примерила платье — а потом направилась к кассе. Внутри нее боролись желание угодить ему и в то же время желание проверить — странная, абсолютно дурацкая надежда наконец подловить… на чем-то. Улицы потихоньку начинали тонуть в сумерках. А у Вивиан утонула ложка в креме, который получился слишком жидким, так что она уже даже не нервничала. Все в любом случае с самого начала шло через одно место. Набраться опыта в изысканной готовке в юности не было где, а после — уже некогда. Да и не любила она это дело. Сварить простые гарниры в пакетиках и разморозить полуфабрикаты — самое оптимальное с ее-то приоритетами и занятостью. Однако в его день рождения захотелось сделать что-то особенное, переступить через себя, в конце концов. Ради дорогих людей и не на такое поедешь. По итогу Вивиан отмыла всю посуду от своих дилетантских экспериментов и вставила свечки с цифрами в покупной торт, поставила перед экраном смартфона и стала ждать. Перед этим тоскливо взглянув в дверной проем, на диван в гостиную, где лежало купленное ранее платье. Она выбрала остаться в своей обычной домашней одежде. Первое, что он увидел, когда звонок с той стороны был принят — верхнюю часть ее тела. Затем Вивиан отошла чуть подальше, оставив телефон на столе, демонстрируя себя по пояс, в том числе новую стрижку. Улыбка Лиама исказилась до сжатых губ, брови поползли вверх. — Виви, это неожиданно! — Знаю, — пожала она плечами, как будто извиняясь, и приблизилась к экрану вновь. — Сегодня только неприятные подарки? — в шутку озвучил он свое легкое недовольство, но в принципе ничего страшного в его голосе она не услышала. Он всегда был добр с ней, как ни с кем. Всегда. На переднем плане возник торт с уже зажженными свечками. Когда Лиам, поднеся губы к камере, начал дуть, Вивиан задула огоньки за него. Послышался довольный смешок и звуки легких хлопков в ладони. Вивиан вдруг осознала, как давно не слышала его голос и как сейчас на душе было спокойно в его компании. Так, словно они опять маленькие дети, играют на площадке перед детдомом, и никаких забот у них нет. Кроме тех, как не попасться нянечке сегодня вечером, когда будут воровать хлеб с кухни. Лиам был ей другом в детдоме и затем стал самым родным человеком. После встречи с ним Вивиан казалось, что никого близкого у нее прежде и не было. А уж тех, кто знал всю ее историю от начала и до конца со всеми подробностями и жестокими деталями, уже и не существовало больше. На протяжении всего пребывания в приюте с его строгими правилами и беспощадным, неизбежным делением на касты даже среди детей — на правящие и вынужденно подчиняющиеся — они были поддержкой и опорой друг для друга. Не только Лиам защищал Вив, но и она порой давала отпор от его имени, в тех местах и с теми людьми, которые были ей по зубам. Во внешнем, не менее жестоком мире выучившиеся на своих ошибках дети продолжали спасать друг для друга как партнёры и союзники. По классике: одни против целого мира. К этому вечеру срок — уже несколько лет, как они в разлуке. Между Детройтом и Сиднеем миллионы километров, но это ощущение, что ты не один в мире и твоя борьба не проходит бесследно, согревало сердце изо дня в день. — Да, Хэнк дал нам всем день отдыха, — слукавила она в ответ на вопрос, когда как отгул получила только она. — Мы зашиваемся, но на износ работать тоже не стоит. — Как хорошо эти слова легли на язык, будто и не были полной противоположностью ее мыслей. — Да, мы тоже, — вздохнул Лиам. — Но знаешь, — он прищурил глаза и расплылся в улыбке, — мне обещали скоро дать отпуск... — Почему это вообще такая проблема? — возмутилась Вив, проигнорировав его вкрадчивый тон. — Ты не строитель и не прораб даже, без тебя работа не встанет. Почему тебя не могут отпустить? — За рабочими и особенно за прорабами нужен глаз да глаз, без меня никак. В голове завертелись два варианта ответа, оба вытекали из сказанного Лиамом. Можно было сказать слащавое «Мне тоже без тебя никак», но это была бы не совсем правда. Честно говоря, Вивиан отдавала себе отчет в том, что бывали дни, когда даже не находилось времени подумать о Лиаме. Она всегда рада его слышать, будет очень рада, если он приедет погостить, но врать о каком-то невозможном без него существовании претило ее существу. А сказать нечто менее приторное и более игривое — что-то вроде «Твой глаз да глаз нужен и мне» не позволял некий барьер. На нем были жирными буквами расписаны ее теплые, нежные к нему чувства… почти сестринские. Это было бы ужасно неловко… вдруг. Кажется, она сильно отвыкла. — Виви?.. Голос с экрана прорезался сквозь плотную пелену задумчивости. — Да, будет очень круто, когда ты приедешь. — Я спрашиваю, у вас уже регистрируют браки андроидов и людей? Не описать, как сильно ее насторожил этот вопрос. Прямо-таки прибил к полу. Вдруг про бракосочетания. И про андроидов, до которых ему не было дела. Тему эту он поднял не просто так, словно бы подводка к чему-то. Что, если Лиам начал очень издалека развивать тему, которая так сильно пугала Вив, что она даже предпочла забыть, как несколько месяцев назад приняла его предложение. — Нет. Еще не учредили тест человечности… так что… — Вивиан совсем растерялась, с замиранием сердца ожидая, куда приведет этот разговор. — Пока такие браки фиксируется неофициально. Если кому-то приспичит. — И не удержалась, чтобы не добавить прохладное: — Но сейчас как будто не до этого. К ее собственному ужасу Вивиан поняла, что совсем не справляется, не может скрыть тревоги, которая искажает каждую эмоцию. Лиам явно заметил кривую ее улыбку и встревоженный взгляд. В его глазах мгновенно отразились непонимание и волнение. — Виви, ты же все еще согласна? — Да! Просто не понимаю, почему ты спрашиваешь про андроидов? Больше всего на свете она не желала, чтобы ее страхи становились его. Чтобы какие бы то ни было фразы или поступки причиняли ему боль или делали несчастным. Так что, когда Лиам расслабился, у Вивиан отлегло от сердца. — Да просто любопытно, как там ваши сограждане поживают, — усмехнулись с экрана. — Так, значит, начальник дал вам выходной? Сильный завал? — Дело не в количестве. — Недовольная работой отдела и своей собственной, Вив цокнула. И повторила: — Но Хэнк понимает, что если мы будем переутомляться, станем работать еще хуже. Каким бы близким Лиам ни был, язык не поворачивался рассказать про статью и про истинную причину ее нахождения дома. Все это снова ворошить не хотелось хотя бы для него. Наградив напоследок грустным взглядом купленный торт, который, скорее всего, простоит в холодильнике неделю, а затем будет выброшен, Вивиан выключила на кухне свет и направилась в гостиную. Из-за работы не было времени на еду, из-за неудач не было аппетита как такового, так что вряд ли даже за здоровье жениха она съест хоть кусочек. Если не случайный перекус на ходу или не снеки в столе на работе, то вечером обычно в меню у нее были крепкий чай с каким-нибудь крекером. И снова беспокойный сон. Усевшись на диване, Вивиан поднесла телефон ближе к лицу и продолжила слушать, что Лиам рассказывал про работу и безалаберность подчиненных. В какой-то момент она задумалась о своих коллегах. Вспомнила Коннора, за которым постоянно нужен был глаз да глаз, как ей казалось. Хотя знала наверняка, что Хэнк, наоборот, за ней андроиду поручил приглядывать. Да она и не отрицала, что всегда выбирает более короткие пути, пускай те и опаснее в несколько раз. — У тебя же андроид в напарниках? — Мы коллеги, не напарники. У меня своя версия, у него своя, прорабатываем отдельно. — Просто Коннор не хотел ничем делиться, она это знала наверняка. Что ж, его выбор. Лиам посмеялся, видимо, с сердитого выражения ее лица, которое казалось ему всегда особенно милым. О чем он не уставал повторять. И вдруг его голос опустился до обреченно-сочувствующего тона: — Отношения на расстоянии это непросто. Я знаю, как тебе тяжело. Ей не было тяжело. — Планирование важного события в разлуке вообще ни в какие ворота. Но еще хуже спонтанные решения… Ей не было тяжело. Ей действительно не было мучительно больно от того, что Лиам на другом конце мира. Она не умирала от тоски, когда они неделями не созванивались. И она совершенно была сейчас убита этим осознанием, а особенно тем, как ее раздражает скорбное выражение лица на экране. Совсем как у Литы в любой непонятной ситуации. — Боже, кто так поздно?! Вивиан нарочно подскочила так, чтобы телефон упал на диван. И ей повезло, что удалось камерой вниз. Подбежав ко входной двери, за которой, конечно, никого не было, она прислонилась к прохладному дереву косяка и перевела дыхание, так, словно марафон бежала. Пока стекла в двери остаточно дребезжали. Лиам абсолютно точно не просто так заговорил про свадьбу, про приезд, а теперь еще и про спонтанные решения и разлуку. Жених явно намеревался предложить максимально приблизить тот самый долгожданный день. Проблема в том, что невеста совсем не была готова. Подсознательно постоянно желая поймать Лиама на чем-то, Вивиан теперь поняла, что хотела лишь найти один маленький, мизерный повод отложить или прекратить. Отложить свадьбу, прекратить его чувства. И как глупо было надеяться, что его оттолкнет ее новая стрижка и прочие мелочи. Полная дура. О, как она была ему признательна! Как любила своего первого важного человека, своего защитника, лучшего друга, напарника, брата… Но не могла, как бы все это время ни старалась, ответить ему взаимностью в том самом чувстве, что Лиам испытывал к ней. Как иначе отплатить ему за все, что он для нее сделал? Непонятно было ни тогда, ни сейчас. И как теперь не разбить ему сердце? Как же снова хотелось вернуться в рабочую рутину и забыть про этот вечер, как про страшный сон. — Нет, спасибо, не нуждаюсь, — ответила Вивиан воображаемому гостю, захлопнула дверь и замерла, медленно вдыхая и выдыхая. Как спокойно было здесь, в паре метров от дивана, на котором валялся небрежно кинутый смартфон. В конце концов собрав остатки самообладания, Вив намеревалась вернуться к нелегкому разговору. Но в дверь постучали по-настоящему. Не на шутку насторожившись, Вивиан сделала медленный шаг назад и дождалась, пока стук повторился. На вопрос «Кто?» прозвучал невнятный ответ, но голос сложно было не узнать. — Чего ты притащился? — приоткрыв дверь, Вив окинула Коннора недовольным взглядом и раздраженно уставилась на его физиономию с приторной любезной улыбочкой. — Кто тебе адрес дал вообще? — Сам нашел в базах, извини, — пожал Коннор плечами, в общем-то не особо раскаиваясь за свое злодеяние. — Решил узнать, как ты переживаешь. — Переживаю что? Я это давным-давно пережила, если ты невнимательно читал статью. Сюрприз: из травм вырастают. — Я так не думаю. В твоем поведении до сих пор можно проследить… — Ты приперся зачем? Ты хочешь мне в душу залезть? — вскинув бровь, вздохнула Вивиан. — Очень мило. Помнишь тему с курением?.. — Только, пожалуйста, не нужно снова расстегивать рубашку, — Коннор чуть попятился, как бы ограждая себя от потенциального выпада Вивиан, как в тот раз на крыльце участка, но едва смог сдержать улыбку, довольный своей шуткой. Лицо Вивиан резко переменилось: смесь искреннего возмущения, непонимания и снисхождения. Коннор — и вдруг выдал такой ироничный слог и даже сохранил на время непроницаемое лицо для пущей комичности? А она уже успела забыть, на какие крайности способна, когда и так ее раздраженную донимает раздражающий девиант. Вивиан смягчилась и спрятала улыбку в как бы непроизвольном закусывании щеки. — Я здорова, не ранена, сексуально удовлетворена и сыта. Еще данные? Вопросы? — Пока ожидала реакции, в голове родился один вопрос. Уже более мягко Вивиан уточнила: — Тебя Хэнк подослал? — Честно говоря, он, наоборот, запретил. Но я вспомнил, как ты реагируешь, когда я проявляю обеспокоенность твоим состоянием, так что решил, что это отличная идея. Спустя несколько многозначительных взглядов и одного вздоха Вивиан, стало ясно, что Коннор снова шутил. А она уж отчаялась, решив, что этот железный добродетель — непробиваемый, а, оказалось, он все это время прекрасно понимал, как ее бесит. Тут еще и решил на этом стэндап-выступление построить. Можно было накинуть полбалла. Не сказать, что Вивиан очень торопилась возвращаться к разговору с Лиамом, но и торчать у двери и играть в переглядки с девиантом, тоже не очень увлекало. В момент, когда она собиралась развернуться и уже в процессе кинуть что-то на прощание, Коннор протянул ей пакет, который просвечивал. Яблоки и апельсины, горький шоколад, печенье и чай в красивой упаковке. Ей богу, будто в больницу ее умирающую пришел навестить. Еще там были тампоны и прокладки… В больницу — в родильное отделение. Она рассмотрела все это в раскрытом пакете и подняла недоуменный взгляд. — Прокладки, Коннор? — Я поискал, что можно купить огорченной независящими от нее обстоятельствами девушке. Это значилось на случай ПМС. У тебя, конечно, не ПМС, но как знак внимания к особенностям твоей анатомии… — Особенностям моей анатомии, — изумилась Вивиан с усталым вздохом. — А у тебя там есть особенности? А то мне кажется, там отсутствует какая-либо вообще анатомия. Ты бы об этом переживал лучше. — Никаких переживаний по этому поводу у меня… Вивиан прикончила его зарождающийся монолог: — Все, спасибо, норму выполнил. Теперь давай, иди домой, — и махнула рукой от себя, как надоедливой собаке. К счастью, Коннор не воспринял это как оскорбительный жест, просто развернулся и пошагал прочь. Вивиан на прощание еще окинула его парочкой странных взглядов, когда он о том уже узнать не мог, и закрыла дверь. После того, как вернулась к дивану, прочувствовала, как, оказывается, на улице было зябко. Фейстайм с Лиамом был окончен. Одиноко висело уведомление в шторке с его сообщением. «Со мной ты можешь быть честной. Позвони, как будешь свободна». Да, он абсолютно точно правильно распознал все ее реакции, в которых она и сама себе еще с трудом признавалась. И судя по тому, что Лиам сбрасывал последующие пару видеозвонков, она верным тоном прочла его сообщение. Он обиделся. Пассивная агрессия была не в его стиле, молчаливые обиды и игнор тоже. Но какие только метаморфозы ни произойдут с человеком, когда у него разбито сердце. И Вивиан тому причина. С этой мыслью нельзя было так просто смириться, как и с той, что весь отдел и город узнал ее самую позорную историю. Та осталась в прошлом, а это все — ее настоящее. И будучи всю жизнь безмерно благодарной Лиаму, готовая ради него на все, она сегодня разрешила себе понять, что любой благодарности есть пределы. И в ее настоящем она не может и не хочет быть женой, быть женой Лиама или просто заводить семью. Пыталась, как могла, заставить его передумать первым, чтобы, конечно, выйти сухой из воды. Но факты таковы: даже не ради него она не желает этой свадьбы, не ради этой слащавой фразы «Ты достоин большего», которая снимет с нее всю ответственность. В первую очередь ей важен собственный комфорт. А одна мысль о свадьбе этому претит претит. И уже в следующую очередь, естественно, ей претит обманывать Лиама. Соглашаясь на предложение около года назад, Вив на подсознании, видимо, принимала это за какую-то детскую игру. Он рыцарь, она принцесса в заточении и ее рука — награда. Но чем ближе становилась условная дата и чем чаще Лиам упоминал свадьбу, тем ярче Вивиан осознавала, что узы брака — это не шутки. И что она безумно любит Лиама, но только как брата, друга, хранителя. Само существование этих чувств обесценивает его как партнера и любовника, будто он способен быть только охранником для ее тела и психологом для ее души. А хуже такого немого и невольного признания от нее было грядущее самокопание Лиама, в процессе которого он снова найдет в себе изъяны, решит, что вообще все надумал, станет извиняться. Тряпкой он не был, но безумно любил, если случалось, влюбиться. При всей своей успешности и состоятельности, никогда и не пытался даже смотреть на других женщин, более ему подходящим. Более ласковых с ним. Лиам просто не знал, что может быть как-то по-другому. И Вивиан придется произнести это вслух. Для себя сначала, а потом для него. Брошенный на кухонный стол пакет свесился углом с края, и один из апельсинов, выпав, покатился под стол. Вивиан невольно и на такую мелочь закатила глаза и сжала зубы. Но когда присела на корточки под столом, чтобы дотянуться до фрукта, едва не расплакалась. Было жалко Лиама, жалко себя и стыдно за все, что сейчас творилось вокруг. Когда-то, будучи девятилеткой, глупая Вивиан Маршалл так же сидела под столом, скрючившись, и верила, что мебель волшебным образом укроет ее от взора отца. А он пьяный, круша по дороге все, что неровно стояло, рыскал по дому в поисках «маленькой лживой мрази». Вивиан Маршалл даже не понимала, что сделала не так. Если бы понимала, наверное, убежала бы подальше или в более надежное место. Но она поверила, что тот, кто все детство о ней заботился, пока мама не вставала с постели, утопая в депрессии, и едва ли участвовала в жизни дочери, одумается. А до этого поверила — что защитит. И рассказала ему о пастыре в воскресной школе, который трогал детей там, где — она уже знала — нельзя. Включая ее. Но отец так разозлился на нее за эту «клевету», что в итоге даже в своем неадекватном состояние сумел отыскать Вив, нашел силы вытащить из-под стола, пока она изо всех сил цеплялась за деревянные ножки, и наказал. Наказывал он телесно, по библейским заветам. В этот раз было сильно. На время маленькую Вивиан забрали в приют, но домой она больше не вернулась. Отца посадили за пьянство, а мама, она и сама понимала, не была в состоянии заботиться о ней. Но, когда Вив определили в детдом уже навсегда, местные дети объяснили ей, что за пьянство никого не сажают. А вот за убийство в алкогольном опьянении — это запросто. Тогда же ей и намекнули, почему мама ни разу не пришла ее навестить. Мамы больше не было. И видя то, как на глазах изменился человек, которого она обожала всей душой, маленькая Вивиан Маршалл сделала определенные выводы. Да, отец и раньше был не самым благонадежным человеком, также выпивал и иногда бесился без повода. Но свою обожаемую дочь никогда не трогал, прикованную к постели психическим недугом жену тоже; обычно буянил в барах, где пил, с друзьями. А если употреблял дома, всегда вел себя спокойно и сдержанно. Хоть и был, конечно, веселее, чем на трезвую голову, — рассказывал всякие смешные и поучительные истории Вив, которая стояла рядом и то и дело морщилась из-за сильного запаха алкоголя. Ей было известно, что это не лучшее занятие, к тому же приводящее к зависимости, но замечала, что так папе было проще пережить очередную тяжелую, загруженную неделю. И вот, когда она поделилась с ним самым постыдным, он так резко изменил свое отношение. А что же могло такое откровение могло сделать с другими людьми! Так что в следующий раз она соврала полицейским, которые к ней наведывались, когда все скелеты в шкафу в церкви святого Павла полезли наружу. Сказала, что ничего такого не было, и что не слышала она ничего от других, ни о каких приставаниях, ни даже о насилии. И после этого кошмара она проснулась в свои почти двадцать семь все еще с тем же стыдом перед ребятами, которых подставила, перед жертвами, которых подвела. Ее показания, конечно, не замедлили существенно ход расследования, но они бы и не изменили ничего в сломанных жизнях тех детей. Так она себя утешала и однажды противный внутренний голос сумела заткнуть и жить дальше. Но очередное копание в грязном белье церкви сковырнуло старые раны и нанесло новые. Вивиан потянулась руками к плечам, чтобы обнять себя. Способ, который она вычитала в какой-то статье. Способ, с помощью которого она училась существовать без Лиама. Когда им пришлось жить раздельно, первое время было необычно. Но больше всего ей снова было стыдно. За то, что не согласилась покинуть такой ненавистный им обоим город, что осталась тут ради мечты работать в полиции. А у него там, где-то на другом конце мира было предложение выгоднее некуда и единственный в жизни шанс. Вивиан пришлось утешать себя вновь и умолять не испытывать вину. А уж защититься от хулиганов без него она уже была в состоянии: прежде, чем обучилась на службе, получала уроки от Лиама, который не желал быть в ее жизни тем «приторным образом принца на белом коне». Это он сказал ей в свои тринадцать. Было время, когда она пыталась найти утешение в чужих объятиях. Во времена, когда отношения на расстоянии не складывались, изо дня в день происходили ссоры по мелочам, оба они приняли решение расстаться. По крайней мере, взять основательный перерыв. Вивиан тогда попробовала быть заинтересованной в ком-то другом. Взгляд сам собой упал на Гэвина, но совсем скоро стало ясно, что это не тот человек, на котором даже временно можно было остановиться. А позже с Лиамом все наладилось. Затем предложение и необдуманное согласие, будто желание отплатить за все добро ценой своей свободы; самое равноценное, что можно предложить. Сейчас Вивиан бы все отдала, чтобы снова уметь быть заинтересованной хоть в ком-то. Или чем-то. Потому что ощущала, что кроме работы и собственного общества ей ничего уже не требовалось. Когда в дверь снова постучали, Вивиан первым делом подумала «Для кого висит гребанный звонок?!», а затем приготовилась высказать тому, что решил повторить за Коннором, все, что она думает о лицемерных благодетелях, которые делают вид, что им есть дело до чужого горя. А если это снова Коннор… — Да ну еб твою мать, вы издеваетесь? — Перед ней стояла самая, по ее мнению, неискренняя участливая сострадалица. — Тебе кто мой адрес дал? Дай угадаю, Коннор? — Прости, что потревожила, — так же, как и Коннор, не очень-то раскаиваясь на самом деле, проговорила Лита. Вивиан подметила, что та не стала в этот раз томно распахивать измученные виной глаза и сжимать губы. — Я хотела узнать, не требуется ли тебе помощь. Пусть ты этого не любишь, но я люблю помогать. — А мы давно друзьями стали? — Вивиан угрожающе воззрилась на гостью. Но Лита не дрогнула. — Честно говоря, я бы хотела с тобой дружить. Тут уже внутренне дрогнула Вивиан, хлопнув оторопело глазами. Такой абсурдной и неуместной откровенности она никак не ждала от этого визита. Но вида не подала. — Я полицейский, а ты свидетель, — напомнила Вивиан, выглядывая из-за двери. — Да к тому же еще и абсолютно бесполезный. — Я могу быть полезной. Могу со временем выудить из памяти что-то важное. Вот недавно рассказала Коннору об отце Киране. На лице Вив не удалось скрыть легкое недоумение и явное возмущение, ведь Лита по каким-то причинам сделала вывод, что она была в курсе. Но Вивиан не была в курсе! Неужели чуйка ее не подвела, Коннор утаивал какие-то известные ему детали. Значит, не только от нее, но и от Хэнка, ведь он-то бы поделился. — Про Кирана? — Ты не знаешь? Отчего-то жгучее, распалившееся в груди чувство, не позволило Вивиан выставить себя нуждающейся или униженной собственным напарником. — Это касается части работы Коннора, я не лезу в его… Ты тоже пришла ради галочки? Где фрукты, или что ты там принесла? — Она ядовито улыбнулась, надеясь, что это быстро погасит энтузиазм сердобольной Литы. — Билетик в рай тебе забронировали, можешь выдыхать. Мы закончили? Какие-то непонятные ужимки, следующая за стеснением растерянность и такой пронзительный, но не приторно-участливый взгляд — все это за секунды отразилось на чужом лице. И наконец она произнесла: — Я знаю, что тебе плохо сейчас. Я все понимаю. Не буду больше беспокоить. — И в конце добавила с неловкой улыбочкой: — Держись. Ты не одна. Цирковое представление. — Нет, стой, — окликнула ее Вив и заставила замереть, сделала шаг наружу. Но следующие реплики уже не оставили Литиной надежде шанса, привычно сочились желчью. — Ты серьезно просто уйдешь, когда я так с тобой говорю? Ты бы еще поклонилась перед уходом. Или руку поцеловала — тебе ж привычнее так. Ты вообще настоящая? Блаженная настолько, что у меня зубы сводит от сахара. Лита, приди в себя уже! Жизнь это не райский сад, где тебя распнут за одну негативную эмоцию или если не простишь зверька, который из-за того, что был голодный, отгрыз тебе ногу. Тут не надо понимать. Тут надо тоже грызть, бить и толкать. Иначе тебя задавят. Такие как я, например. — Последняя реплика прозвучало не без гордости, и Вивиан бы соврала, если бы сказала, что не радовалась приобретенным в детдоме навыкам. Напротив она не обнаружила привычный взгляд испуганного олененка, но вдумчивый и внимающий, что было совсем неожиданно. И, конечно, весьма разочаровывающе: она снова пыталась «понять»? Ее отчитывали, а она, наверное, думала, чем навлекла гнев. Вивиан прекрасно отдавала себе отчет, что срывала всю накопившуюся злость от собственного бессилия, на том, кого не жалко, и Лите очень не повезло сегодня. И решила, что если срываться — так до конца. — Это не здоро́во — пытаться все рационализировать и вставать на место каждого встречного. Так можно потерять свое. А ты все продолжаешь прелестно улыбаться и хлопать глазками, пока с тобой так обращаются. Многим ты это позволяешь? Папочке своему позволяла? Падре, может? Прихожане в тебя не плюют под конец мессы? Как ритуал успокоения. А что, символично. — Мой отец меня учил только прощать и понимать. А потом он застрелился, и я больше ничего не умею, — в ее глазах выступили слезы, но она издала истеричный смешок в конце и развела руками, не собираясь, к счастью, заливаться плачем. Чтобы обработать полученную информацию Вивиан хватило пары секунд. Ее собственная буря внутри тут же утихла, осталось только легкое разочарование. В человеке, который, как Вив надеялась, не будет инфантильно прикрываться детством и травмами оттуда. Ведь даже она себе такого не позволяла. И ей не хотелось и не моглось думать глубже, думать дольше, пытаться осмыслить в насколько ужасные вещи ее посвятили. — Ты просто жалкая… — вздохнула она и неоднозначно пожала плечами в знак прощания. Прислонившись к закрытой двери и скатившись на пол, Вивиан прижала пальцы к пульсирующим вискам, пытаясь вспомнить, где там она оставила таблетки от головы. От эмоционального всплеска даже, казалось, поднялась температура. Под столом все еще валялся апельсин, Вивиан косилась на него из прихожей и могла думать только о том, какая текстура у его кожицы и как будет больно, если поднести кожуру к глазу и, согнув ее, прыснуть соком на слизистую. И раздался звонок в дверь. Хотя силы, казалось, покинули ее тело, Вивиан подскочила сиюминутно. — Клянусь, если это ты, Хэнк… На пороге стояла фигура в черном полиэтиленовом плаще, спиной к ней. Гость резко развернулся и показал свое полное возмущения лицо. Кожа лица и шеи непонятно зачем была покрыта неоднородным слоем белой краски. Но Вивиан даже не успела насторожиться. — Не смей оскорблять мой род! Незнакомка кинулась вперед, и Вивиан почувствовала, как в боку кольнуло. Что-то острое вошло тело. Последовавшее головокружение не позволило ей устоять на ногах.