Pray on just a little while longer

I was too young to notice

That some types of love could be bad.

— Hard Times by Ethel Cain

      Лита любила быть одна.       Или это была выученная привычка, вынужденная любовь. Потому что Лита всегда тянулась к людям, но они к ней — нет. Она часто ощущала, что ей выпала доля изгоя и вечной груши для битья из-за внешней и внутренней мягкости, которая была как красная тряпка для агрессивных, злых просто так людей. С возрастом она, конечно, поняла, что никто не злой просто так, и все ее мимолетные недоброжелатели были либо глубоко несчастны, либо просто недовольны жизнью.       Но как таковых настоящих врагов у нее не было: то ли потому что им было достаточно пару раз ее ткнуть, то ли потому что Лита никогда не конфликтовала — даже конфликтовали с ней. Это всегда была игра «игнорируй — и оно уйдет».       Но хороших людей в ее жизни тоже хватало. Так, что она и не ощущала себя настолько нелюбимой. Были те, кто мог поддержать добрым словом, кто ценил ее, просил о помощи и помогал в ответ, улыбался на ее улыбку. Но ни с кем ее не связывала настолько тесная связь. Чтобы можно было звонить среди ночи, чтобы можно было плакаться, чтобы можно было сорваться вместе в поездку.       Поэтому Лита никуда не срывалась. Лита не курила, не пила, не принадлежала никакой компании, Лита сидела дома, училась прилежно и в крайнем случае, когда совсем было невмоготу, плакалась бабушке.       На самом деле Лита не верила, что у нее на лбу нарисована мишень: ее вроде как обижали ровно так же, как и других, с ней обходились несправедливо не чаще, чем с остальными, и она не чаще других, была чьим-то запасным вариантом или же чьей-то последней каплей. И все же ни в раннем детстве, ни в подростком возрасте, когда уже жила у бабушки, ни даже в институте у нее так и не появилось ни одного близкого друга.       В какой-то момент Лита начала винить свой невзрачный внешний и вид и сдержанный темперамент. Но после тщетных попыток хотя бы примерить другую одежду или выражение лица пришло досадное понимание, что другой ей не стать. А со временем подтянулось и полное принятие своего одиночества. Все-таки ей и не выпал шанс привыкнуть к иному, так с чего уже было грустить.       Пока жизнь вокруг кипела и сменялись дни, сезоны и события, Лита существовала тихо, наблюдала молча, неустанно пропуская все через себя. И вынуждена была проводить много времени внутри своей головы, чтобы все это разобрать по полочкам. Рассуждала, восхищалась, возмущалась — и все во внутренних монологах. Потому что больше некому было слушать. Лита привыкла быть наедине с собой, и ей это нравилось.       И появление Коннора в ее буднях ощущалось очень странно. Во-первых, снова быть свидетелем и изо всех сил пытаться стать полезной по прошествии стольких лет — давило на нее новой ответственность, а ответственности она подсознательно привыкла избегать. Во-вторых, говорить и вдруг видеть напротив заинтересованные глаза — почти пугало. А когда Коннор задавал вопросы, даже не связанные с делом, Лита никак не могла привыкнуть, что ей дают неограниченное время для ответа и принимают любые формулировки.       Когда она еще совершала попытки влиться хоть в какой-нибудь коллектив, старалась соответствовать принятым там стандартам. Лита не перебивала, пусть перебивали ее, и поддерживала тех, кого сбивали с мысли, пыталась шутить так, как принято в компании, жестикулировать и выражаться экспрессивно. И, конечно, старалась уложить свою историю целиком в тот короткий промежуток, который отделял ее от очередной вставки уморительной шутки кого-то другого — после чего никто уже не стал бы дослушивать. И эти усилия не приносили результата.       Лита, как самый драматичный подросток, выбрала оставить попытки; решила, что лучше уж молчать, чем кричать в пустоту или в непробиваемую стену. Но это не было актом отчаяния, даже подарило освобождение. Потому что изображать из себя кого-то другого отнимало колоссальное количество сил.       Почти каждое утро или перед самым выходом из дома Лита напоминала себе, что не знает, через что проходит каждый, кто встречается ей. И что, к тому же, ей неподвластно управлять чужим мнением о себе. И в сущности это совершенно неважно. Ведь где-то там, высоко-высоко, рождаются и умирают звезды…       Но сожалению, Лита даже не была в состоянии управлять собственным мнением о себе, менять его согласно реалиям. В ее голове засел старый образ себя, от которого было невыносимо больно отойти хоть на шаг. Как будто этот шаг бы повлек за собой разрушение целой горной цепи. Может, это было и так. И Лита не хотела сталкивался с такими масштабными изменениями ее маленького, тихого и привычного мирка.       На практике это превращалось в убеждение о том, что защищать себя — не священная цель, ею можно пренебречь. Что чужое неуважение вполне возможно стерпеть, Лита ведь и так всю жизнь этим занималась. Стыда за проявление недовольства добавляла вера в греховность «плохих» чувств и нетерпения к «ближнему своему». Осуждать чужое поведение она не решалась, даже если оно напрямую касалось ее комфорта.       В это утро все было по-другому. Сегодня Лита проснулась с осознанием, как долго жила в страхе. Избегала конфликтов, на самом деле боялась малейшей вероятности того, что о ней подумают плохо, боялась не угодить, избегала саму себя. Прочь от зеркала — где отражалось самое что ни на есть настоящее; Лита все пыталась дотянуться до прошлого. И за это прошлое продолжала себя наказывать.       Может, отчасти поэтому и не давала отпор — не считала, что достойна защиты. И утешалась тем, что все дурные поступки людей оправдывала пережитыми ими в прошлом травмами. И ведь, выходит, другим она тоже не позволяла быть собой. Всем этим вразумляющим мыслям вторил голос Вивиан где-то в отделении, на задворках памяти.       Несколько дней Лита провела в размышлениях. Она отпросилась с учебы, соврав о плохом самочувствии. И сообщила отцу Кирану, что в церкви тоже не появится пару дней; причин не называла, чтобы хотя бы не врать святому отцу. Ложь не становится менее греховной, если говорить ее лишь неверующим, но ей так было легче.       Отключив телефон, Лита выходила на неспешные прогулки в парке, ела меньше обычного и старалась не контактировать с людьми, стремясь без их малейшего вмешательства навести порядок в голове. Не думая об их взглядах на нее, об их видении и их прошлом. Пыталась разглядеть ориентир или хотя бы его очертания, где-то там, вдалеке, куда ей еще предстояло дойти. Пока путь выглядел туманно, Лита не знала больше, к чему ей стремиться. Раз уж все прежде было самообманом.       И все же это было освобождением. Казалось лучшим вариантом — идти без оглядки на то, что от нее ждали другие. Что ожидал бы отец. И пока она хоть в чем-то была уверена — что верит в бога, в людей и в то, что любовь спасает мир — шаг ее был стройным и уверенным. Даже по зыбкому песку.       И абсолютно точно она не жалела о тех моментах, когда была добра к людям, даже если ситуация требовала обратного. Жалела только, что не была добра с собой.       Любой здоровый человек порой забывает о таком даре как крепкое тело и здоровый рассудок, не успеваешь об задуматься в суете будней. Но для Литы мысль о том, что она благословлена, лишь потому что ее руки и ноги целы, была не редкой. И часто это спасало ее от излишних переживаний о насущных проблемах, которые не шли в сравнении с чужими по-настоящему непоправимыми горестями.       В церковь приходило много людей — с самыми невероятными и ужасающими историями. Порой, примеряя на себя чужое горе, Лите становилось стыдно за мысли и благодарность, что это случилось не с ней. Но выходило непроизвольно, так что она прощала себе, если удавалось утешить другого человека.       В ее счастливом детстве отец был самым чистым и светлым образом для нее. Позже она узнала, что его род занятий, мягко говоря, не поощрялся обществом, а еще карался законом. Но в то беззаботное время маленькая Лита мало что знала о многогранности и сложности окружающего мира, а рядом не было того, кто бы мог объяснить. Того, кто бы мог, управляя ее крошечной ручкой, расклеить ярлыки добра и зла на все вокруг — на тех, кого она встречала на пути впервые и кого искренне любила.       Отец был самым близким для нее человеком, который отдавал всю свою бесконечную любовь. Разве могла она тогда вообще допустить мысль, что любовь его предназначалась только ей, а остальные страдали от его ненависти и жестокости?       И как она могла разглядеть преступников в его друзьях, в тех больших и добрых дядях, что играли с ней во дворе, дарили подарки и мягко разговаривали, несмотря на свой порой пугающий вид. В тех, что относились к ней со всей бережностью, на какую были способны с их жизненным опытом и ожесточенным характером.       Они неустанно твердили ей, что каждая девочка, в особенно такая, как она, способна на великие дела и имеет право на все. Пока в школе мальчики не просто дразнили, но и запрещали играть в «их» игры, друзья отца учили Литу строить баррикады, дарили игрушечные мечи и пистолеты на праздники вместе с куклами. А когда она жаловалась, что папа заставлял ее наряжаться исключительно в платья, театрально кривили лица и громко поддерживали ее в желании носить разнообразную одежду.       Она росла, не зная, что такое холодность и жестокость со стороны родителей; слушала истории одноклассников, перешептывания или видела по телевизору репортажи о неблагополучных семьях — и ужасалась. Отец был в какой-то мере строг, но ни разу ему не требовалось повышать голос и, тем более, поднимать руку — она понимала его с полувзгляда. Лита была благодарной дочерью, прилежной ученицей и старалась насколько возможно заменить отцу маму — его жену, которую он потерял слишком рано и по которой горевал до самой смерти.       В какие-то моменты она даже была рада, что ей не везло с друзьями, и ее не тянуло на вечеринки и другие рисковые мероприятия. Так отец никогда не волновался о ней. Так она могла всегда быть рядом, поддержать его, помочь, когда он нуждался, и, конечно, могла заботиться об их доме, потому что папа был занятым человеком.       И крепко верующим. С возрастом баловства стало все меньше, поддержки добрых дядь уже не было — Лита одевалась сдержанно, в спокойных тонах, становилась все серьезней и молчаливей. Они вместе посещали воскресные службы, и в церкви все хвалили ее кроткий нрав и естественную красоту — хвалили скорее отца за это. Лита была рада стать так рано взрослой, чтобы отец всегда мог рассчитывать на нее и считать своей надежной опорой, какой он был для нее.       Когда Лита догадалась, что у отца на самом деле не было официальной работы, которая бы дополняла идеальную картину, не спешила судить. Тогда казалось,что нет ничего дурного в каком бы то ни было занятии, если оно не вредит людям. Отец ведь был совершенно обычным: говорил без специфического жаргона, ничего не хранил в темном подвале, ночевал дома и никогда не готовил Литу к возможным экстренным сборам и побегу (как показывали в фильмах). Только в кабинет свой не разрешал заходить… Но у каждого должно быть личное пространство.       Но какой-то момент в отца что-то сильно переменилось. Как будто он на время стал веровать слишком истово, будто что-то отмаливал. Они чаще стали ходить в церковь; Лита никогда не спрашивала, о чем он так долго молит бога, затаившись в углу. Порой ей казалось, на его лице поблескивали слезы. Но он ведь никогда не плакал. В последний раз, может, когда хоронил маму, но Лита была тогда слишком маленькой.       В доме стало невыносимо уныло, друзья отца перестали приходить. По крайней мере, внутрь не заходили — Лита видела через окно, как некоторые из них приезжали, чтобы о чем-то коротко переговорить. Сам он с глубочайшей отрешенностью на лице бродил по двору и комнатам, лицо его осунулось, полные любви глаза стали маленькими злыми точками, он начал раздражаться чаще и срываться на нее. И уже никогда не смеялся, не реагировал на шутки и гримасы Литы. И это для нее стало потрясением.       Она ведь не знала, что случилось и как помочь. И не осмелилась спросить напрямую.       Постепенно она привыкла видеть вместо любящего, смеющегося и легкого на подъем мужчины закрытого, хмурого человека, строгого и отстраненного родителя. Разом привычное для Литы стало «греховным» или «необязательной блажью». Раньше эти походы в церковь были похожи на простой откуп, формальность, а теперь у отца словно единственной надежной вещью в жизни осталось Писание — и потому он так крепко за него ухватился.       Глаза отца, на мессе обращенные вверх, затапливали сожаление и раскаяние в чем-то. В ее — плескался вопрос, куда делась вся та любовь, которую он дарил ей за двоих, за себя и умершую при родах маму.       Со временем стало ясно, что такова цена веры. И вся ее суть. Выбора или другого примера у нее не было, так что Лите пришлось принять догматы христианства как свои принципы. В доме, где регулярно слышишь рассуждения о, казалось бы, однозначных вещах, невольно запоминаешь трактовки, иногда доходящие до абсурда. Начинаешь верить в иную природу тех явлений.       По прошествии лет это стало для Литы естественной ее частью и единственной призмой, через которую она могла видеть мир. Потому что, проживая в доме, где на каждый громкий звук и лишнее телодвижение получаешь укоряющий взгляд, начинаешь тщательно следить за собой и тем, что говоришь, отслеживаешь каждую свою эмоцию. И прячешь на всякий случай. И затем уже вне родных стен, уже без отца в своей жизни, Лите казалось, что вот-вот сбоку возникнет этот взгляд и сопутствующий ему разочарованный вздох…       Поначалу Лита ясно понимала, что происходящее с отцом совсем нездоро́во. Но еще больше пугала мысль, что если она будет по другую сторону от его маленького отгороженного от всех мирка, то окажется вдалеке и от него самого. Папу юная Лита любила слишком сильно. Так что осталась с ним.       И до конца его жизни гадала, действительно ли она так злила и расстраивала отца или он просто был уставшим и изможденным. Тем, что бы там ни происходило в его голове.       Отец не бил ее и не применять другие виды насилия, но для Литы, прежде и не знавшей повышенного тона родного голоса, один его смиряющий взгляд и холод в словах был ударом. Благодаря работе в церкви она повстречала много семей, в которых истово верили в бога, искренне раскаивались в грехах и при этом были нежны друг с другом. Поведение отца в таком случае виделось весьма лицемерным: он разбивал лоб в молитве богу, главная заповедь которого была все-таки о любви.       Богослужения все еще собирали множество людей по утрам в воскресенье. Осень яростными порывами ветра гнала холодное дождливое лето. Литу не покидало дурное предчувствие. Возможно, это просто осень так влияла, но друзья отца учили ее всегда доверять своим ощущениям. Иначе, говорили они, в этом дельце не продержишься долго. Когда подросла, поняла: они так пренебрежительно обзывали саму жизнь со всеми ее сложностями и сюрпризами.       Вообще в ее детстве добрые дяди, которые потом казались уже какой-то фантазией, учили ее разным вещам в игровой форме. Маленькая Лита с радостью потом тренировала эти навыки и выполняла «домашние задания». И подросшей Лите однажды пришлось воспользоваться не до конца забытыми умениями.       Она вскрыла замок в кабинете отца, пока его не было дома. Ради этой аферы ей пришлось прогулять школу, утром, однако, сев для вида в школьный автобус утром.       Лита вернулась домой и пробралась в комнату отца, который под стать своему закрытому обиталищу отгородился от нее. Окинув взглядом кодовый замок на сейфе, она мысленно обругала дядюшек, которые не научили ее более сложным фокусам. Но все еще под силу было заглянуть в запертый верхний ящик стола.       Под небрежно скинутыми бумагами лежал пистолет. Лита и без наставлений папиных друзей искала в интернете информацию о самых разных вещах — так что узнала Глок-18. Не удержалась от того, чтобы потрогать и повертеть в руках. Вернула все, как было, без проблем, но, судя по слоям пыли, сюда давно не заглядывали, так что отцу бы не было никакого дела.       Лите регулярно напоминали, что такое плохо. Воровать, лукавить, вмешиваться, проникать, перебивать, требовать, громко смеяться, предавать, не уступать, осуждать, праздно себя вести, гордиться, грубить, не слушаться, жаловаться, возникать, делать все, чему ее учили дяди и, конечно же, убивать. Но Лита многое из этого считала не такими уж тяжкими грехами, многое себе позволяла. Вплоть до того дня.       До того дня, когда по возвращении из школы обнаружила тело своего отца. Застрелился он из того самого глока.       Тело будто просто вальяжно раскинулось в кресле. Таким расслабленным Лита давно его не видела — а тут словно пренебрег всеми запретами, которые сам выдумал. Лита долго смотрела. На отца, на его обмякшие руки, на кровь. На ящик стола. И долго думала. О ящике стола. О непослушании. О пистолете. Пока не провалилась в темноту.       Мир после ухода отца сделался таким, каким он его видел, сделался наконец простым и понятным. Оружие — это зло. Пустые разговоры — это зло, как и смех без причины. Считать себя достойной большего — неправильно. Друзья отца, которые даже в самом страшном сне не могли причинить ей вред — нехорошие люди. И сама она — часть этого зла. Ведь вопреки наказу отца, Лита пробралась тайком в кабинет, ведомая праздным любопытством.       Это была ее вина. Если бы она соблюдала все правила, если бы посвящала больше времени молитве, если бы по-прежнему была ему опорой и поддержкой, с отцом бы не случилось всего этого. Если бы она не трогала тогда пистолет, папа, возможно, был бы жив.       Бабушка забрала юную Литу к себе, мама ее мамы, которую она потеряла сразу после своего рождения, не смогла, конечно, полностью заменить ни ее, ни папу. Но очень старалась. Ей пришлось исходить много кабинетов, чтобы Литу не отправили в детдом, а доверили пожилому человеку. И в полиции пришлось не раз побывать — у них поначалу возникали вопросы об отпечатках Литы на пистолете. Но вскоре весь ужас с допросами закончился, прошли похороны. Прошли третий, седьмой и тридцатый дни…       Лита смогла прожить с бабушкой несколько безмятежных лет, купаясь в ее безграничной любви. А потом ушла и она. Лите не тогда исполнилось девятнадцать лет. И маленькая, запуганная собственными мыслями Лита Лавлейс снова осталась одна на всем белом свете. Пыталась быть как можно добрее с окружающими, быть понимающей и смиренной. Чтобы больше никогда не было больно и тяжело.       И будто отец все еще наблюдал за ней из-за угла и издавал удрученные вздохи. Или грозился снова умереть из-за ее неподобающего поведения.

17:40

      Она очень нуждалась в том, чтобы быть полезной. И наконец ясно увидела, что может воспользоваться своей приближенностью к отцу Кирану ради благого дела. Неважно, какие средства идут в ход — пока не страдают люди — если результат будет положительным. Ведь сам Киран, скорее всего, о своих делах думал так же. Как бы было здорово, чтобы это его «дело» оказалось лишь недоразумением, но Лита уже с трудом верила в эти фантазии.       О непогрешимости священнослужителей. О безупречности отцовских фигур. Наверное, никогда не верила, только пыталась и пыталась… Найти абсолют, ухватиться за образ, чтобы всегда видеть ориентир.       О, было бы так прекрасно, если бы Лита оказалась просто слишком мнительной. Ради такой истины нестрашно зайти слишком далеко, стать врагом для бога и самой себя. Потому что уже было невыносимо прятаться за свою наивность и слепую веру, отворачивать лицо от бесчинств зла, будто она никогда не была его частью.       Впервые за много лет в ее голове не просто возникли сумасбродные мысли, но и получили развитие вплоть до плана. Слишком рискованный, но до ужаса простой. И при небольшой капле везения могло получиться выйти сухой из воды. Лита начала воспринимать все это иначе; будто избавилась от надзирателя за спиной. Может, ее ангел-хранитель умер и ему пока не нашли замену?       В любом случае перестала до дрожи пугать мысль, что один плохой поступок повлечет за собой другой, и еще один, и еще, а там и до ада рукой подать. Она сможет остановиться, хотя никогда даже не засматривалась на эту скользкую дорожку; она делала это во благо. И не раз уже приходилось: например, врать прихожанам, чтобы утешить или не сделать хуже.       Собравшись с духом, Лита надела завалявшиеся с первого курса джинсы и свободную куртку с карманами. Так хотя бы имелся шанс, что ее не узнает по силуэту при плохом освещении. Совсем не ее стиль.       По просьбе такси остановилось чуть дальше от места конечной точки. Литу и дом отца Кирана разделял один квартал. Она медленно двигалась между мутных огней, подрагивая от вечерней прохлады. По мере приближения старалась разглядеть, горит ли свет в окнах. В доме пастора было темно, но это еще не подтверждало, что хозяин не дома. Так что, спрятавшись между домов, Лита достала телефон — в поздних сумерках экран ослеплял — и набрала номер Кирана.       Звонок приняли после двух гудков. И Лита очень расстроилась, что отец Киран, по всей видимости, был не занят.       — Лита, ты в порядке? — первым зазвучал встревоженный голос на той стороне.       — Да. Я просто хотела поговорить… Я…       — Ты точно в безопасности? Ты цела?       — Да, да, абсолютно. Я в порядке, — Лита успешно имитировала дрожь в голосе. Температура на улице способствовала этому очень хорошо. — Могу я прийти к вам?       — Нет! Я имею в виду, ты уже едешь? Я не дома сейчас.       — Я дома у себя, не волнуйтесь… Но я бы очень хотела поговорить. — Лита протянула как бы случайно вырвавшийся нервный звук, словно пыталась сдержать слезы. И затем нарочно бездарно изобразила непринужденность. — Но я не хочу вас обременять. Ладно, неважно!       После нескольких секунд молчания, за которые Лита успела похоронить свою затею и себя заодно, голос отца Кирана зазвучал вновь, доверительно и с легким нажимом:       — Нет, Лита, я всегда готов помочь. Просто сейчас не дома. Но подъеду через час. Приходи, я буду рад тебя принять. Всегда. Ты же знаешь...       — Спасибо вам большое!       Без лишних разглагольствований, которые еще предполагались в ее сценарии, Лита все же положила трубку. У нее был только час.       Даже уже держа отмычку рядом с замком, когда натяжитель был внутри, Лита не могла поверить, что это происходит. Что она сидит на корточках у двери чужого дома, куда ее не приглашали, и склоняется лбом к прохладному дереву. И в следующие минуты ей предстояло войти внутрь — и она не представляла, что дальше делать.       Странно, что при этом, мир не ощущался нереальным и сама себе она не казалась чужой. Но, возможно, лишь пока можно было утешаться тем, что наконец не стоит в стороне, изображая смирение с неизбежным злом. А уж методы… Она знала уйму замечательных людей, которых большинство людей бы так не назвали. Хотя было ли справедливо судить, если ей повезло знать только их лучшую сторону?       Лита скучала по временам, когда мир не делился строго на черное и белое. Маленькая она не судила людей по навешанным кем-то ярлыкам, внешности или вероисповеданию, только по поступкам, по их отношению к себе. Прежней ей уже не стать, но, перешагивая порог чужого дома, Лита чувствовала, как тянет за собой ручеек краски другого цвета и смешивает их для баланса. Для мимолетной иллюзии, что он еще возможен.       Выпуская все сомнения в стылый воздух, она вздохнула в последний раз и прикрыла за собой дверь.       Двухэтажный дом обыскать за час не представлялось возможным, особенно, когда без понятия, что искать. Но по ее личному опыту — все самое сокровенное хранили в сейфах за кодовыми замками, в спальнях и кабинетах.       Пробежавшись наскоро по комнатам, Лита задержалась в ванной, надеясь найти что-то из запрещенных веществ. Ничего такого. В других комнатах атмосфера была безжизненной, под светом фонарика особенно в глаза бросался слой пыли. Этот дом ему под жилое помещение и под воскресную школу выделили не так давно. И, помимо кухни, лишь одна комната выглядела обжитой. Тут отец Киран, вероятно, отдыхал, спал и хранил секреты.       Вздрагивая от каждого шороха, причиной которого сама и становилась, и от каждого скрипа половицы, Лита гнала мысли о том, что, возможно, пропустила мимо ушей веселую историю Кирана о его любимой, огромной и агрессивной собаке. Но молилась, чтоб хотя бы успеть уйти живой, а не остаться лежать растерзанной в чужом доме. Глупой, бесчестной и опозоренной.       Картины в голове рисовались страшные, и в этот раз Лита не пыталась заземлиться, а продолжала смаковать тревожные мысли. Потому что в реальности, вне этих фантазий, все было куда хуже: она, святые угодники, рыскала по дому священника, а также своего друга и наставника в поисках... неизвестно чего. Она даже не знала, что конкретно ищет!       Точно ей не найти будет прощения, если окажется, что все это она себе напридумывала.       В спальне стоял похожий на отцовский стол. Здесь, к счастью, никакие ящики не были закрыты на ключ, но в каждом из них хранились бумаги. Рукой, на которую была надета перчатка, Лита поднимала их по очереди, ища меж них все так необходимые ей ответы. И в самом последнем из ящиков кое-что обнаружилось.       Лита понятия не имела, что конкретно значила эта находка для нее и в целом. Стопка карточек, которые при близком рассмотрении оказались визитками давно закрытого секс-клуба «Рай». Самыми первыми, прочь из этого города бежали андроиды, которым не повезло быть созданными секс-куклами. Им труднее всего было чувствовать к Детройту что-то теплое, здесь их подвергали насилию каждый день.       Еще дальше валялся пакетик с парочкой подозрительных капсул. Их было слишком мало, так что Лита лишь сфотографировала находку. А вот из стопки визиток выудила несколько штук и сунула в карман, молясь, чтоб это осталось незамеченным.       На всякий случай проверила под матрацем на кровати — как «учили» дяди в ее детстве, так, наверное, давно никто не хранил тайны. И теперь путь лежал на кухню, но надежды было мало. Ведь все-таки самое странное, что удалось найти в жилой комнате — визитки публичного дома с андроидами, мало ли зачем святому отцу понадобилось их сохранить. В этом не было ничего криминального.       Подвесных шкафов для исследования имелось много, но почти все полки пустовали. Комната была большой и просторной, но очень пустой, оттого выглядела так неправильно. Как и Лита в середине нее.       Можно было обыскать остальные комнаты, найти ключ от каморки и копаться там, пробираясь между пыльных банок с заготовками. Но время было не на ее стороне. И в тот момент, когда выдвижном ящике она обнаружила маленький ключик, стало ясно, что времени уже не хватит ни для чего. Потому что Лита услышала, как к дому подъехала машина. Мотор гудел совсем рядом.       Или это задрожало ее маленькое глупое сердце? Первой мыслью было поддаться слабости подкосившихся ног и просто рухнуть на пол. Притвориться мертвой или действительно умереть.       Один, второй шаг, щелчок ручки незапертой двери, встревоженный вздох — и она предстанет перед отцом Кираном в образе самой непутевой преступницы — в перчатках, в кепке и с выражением необъятного ужаса на лице. Настоящая заблудшая овечка.       Нет, так нельзя! Со второй попытки Лита рванула к лестнице, но тут же развернулась и кинулась к сливающейся со стеной дверце. Убогий ключик не подвел и не задержал ее ни на секунду, она влетела в каморку и отошла вглубь, пытаясь сдержать кашель от поднявшейся пыли.       И руки сами собой взялись за телефон, еще до того, как за хозяином дома захлопнулась дверь.       Исходящий — номер Коннора.

18:45

      Экспертиза по ножу, если и была готова, для Вивиан доступ к ее результатам был закрыт, Хэнк об этом позаботился. Ну и нахрен Хэнка, она привыкла справляться сама. В одно лишнее дарованное ей мгновение, между тем, как вырубила нападавшую и сама отключилась, Вивиан разглядела резную рукоятку.       Она долго пыталась припомнить, что именно было вырезано на дереве. Пока точно не убедилась, что это были вороны, руны и прочие скандинавские мотивы. И Вивиан быстро отыскала в Детройте магазин для ролевиков, где продавались очень похожие хозяйственные ножи для реконструкций средневекового быта.       Так и подмывало зайти внутрь с ноги и потребовать у продавца ответов на правах пострадавшей от их безалаберности — нечего всем подряд оружие продавать. Особенно тем, кто явился измазанный в краске и с бешеным взглядом. Такой на нее смотрел, до того, как ее пронзила жгучая боль. Но Вивиан выбрала цивилизованный разговор и ни за что не упустить ниточку, за которую она ухватилась.       И Вив для вида разглядывала резные фигурки, другие ножи, прочие атрибуты и украшения ручной работы. Но она сразу выдала, что не за томными беседами явилась, когда проигнорировала слова продавца о том, что они уже закрылись. И в тусклом помещении, где горело лишь пару витрин, выглядела довольно зловеще.       — Я не покупать пришла, — Вив нагнулась к прилавку, за которым стоял насторожившийся парень лет двадцати. За его спиной как раз расположились те самые ножи с резными ручками; рисунки отличались один от другого. — Мне вон тот ножик, пожалуйста, подай, — она угрожающе улыбнулась, чтобы тот даже и не подумал отказать.       — Я уже смену закрыл…       — Я же сказала, мне не покупать. Мне бы посмотреть. И узнать, кто у вас на днях брал такой же… или не на днях. Я думаю, ты бы приметил мечущиеся глаза, нервные тики. Одним словом, психичку какую-нибудь помнишь?       Паренек чуть расслабился и подумал несколько секунд, закусив щеку.       — Да к нам много гиков приходят, ролевики… Они ж все немного сумасшедшие. — Вив взмахом пальцев обозначила, чтобы тот продолжал. — И я тут не один работаю, многое не в мою смену происходит.       — Камеры? — И сама поняла, как все звучало безнадежно. Этот нож могли купить месяцы назад. А могли не купить вовсе. — Давно их привезли? — Ее собеседник снова напрягся и неловко повел плечами. — Такой сложный вопрос? Подними документы.       — Мне нужно запросить у руководства… и это возможно только завтра…       — Накладные запросить? Я же не сертификат соответствия прошу. Хотя, — невольно улыбнулась она и пытливо глянула на парня. — и сертификат могу. Показывай.       — Да, но… Я же говорю…       — Да, до завтра, я тебя поняла. Но, знаешь, — Вивиан повернулась полубоком и опустила глаза на столешницу, по которой неспешно водила пальцами, еще толком не уверенная, на что наткнулась, — что-то мне подсказывает, что ты темнишь. — Под ее уже требовательным взглядом он и вовсе задрожал.       — Вы из полиции?       — Нет, но могу стать плохим полицейским из кино, если не захочешь помогать. Часто к вам подозрительные личности заходят? С потрепанной наличкой? Припадочные?       Пареньку на глазах вернулся цвет лица, он просиял и заговорил бодро:       — Быть ролевиком или коллекционером — дорогое удовольствие, у нас клиенты все состоятельные. Некоторые могут выглядеть неопрятно, конечно, нестрижеными пару месяцев, но это стиль такой... Но обычно карты только в ходу.       — Ага, стиль богатой жизни, — фыркнула Вивиан. Может, ей бы показало этот его восторг даже милым, если бы было достаточно времени поразмыслить. Но времени ей никогда не хватало. — Твой напарник когда выходит?       — Завтра. У нас три через три. — Он совсем осмелел. — А вы точно не из полиции?       — А ты дрочишь на девушек в форме? — Вивиан обозначила хмурым взглядом свое недовольство его эмоциональным подъемом. И когда парень отвернул лицо, слегка приуныв, она подалась вперед и притянула его за шею, так что он заскулил. — Говори, что не так с этими ножами!       Вскинутую в панике руку, которой он пытался себе помочь, она выкрутила в обратную сторону.       — Да не надо, не надо, я все скажу, — застонал парень, вперившись взглядом в столешницу, с которой вот-вот должен был встретиться лицом. — Я просто у приятеля их беру, продаю. Он сам делает. Пожалуйста, не говорите никому. Меня же посадят!       Вивиан выждала несколько безмолвных, томительных секунд, пока несостоявшийся партизан ожидал вердикта, замерев.       — Тебя не посадят, придурок. Штраф впаяют только. — Она отпустила беднягу и понаблюдала какое-то время, как он растирает шею. — Как зовут дружка?       — Макс.       — Макс. Как здорово. — Вив натянула язвительную улыбку. — Номер и адрес быстро.       Когда Вивиан вытаскивала телефон из кармана, то почувствовала вибрацию; он был у нее на беззвучном. Звонил неизвестный номер. А вверху на панели виднелись пропущенные вызовы. Много. Вивиан смахнула шторку вниз, чтобы убедиться, что именно этот номер пытался дозвониться. И пытается до сих пор.       — Пиши, — наказала она парню и отошла в сторону.       Несмотря на позднее время, в которое точно никто важный не будет звонить не пойми откуда, что-то побудило принять звонок. Глаза ее тут же округлились — на том конце нервно и неразборчиво шептал женский голос. Каким-то чудом она его узнала.       — Где-где ты, блять? В каморке в доме падре, куда вломилась с помощью отмычки? — После ряда возмущенных вздохов Вив задала более существенный вопрос: — Какого черта мне-то звонишь? Коннор у нее недоступен, еб твою мать… Не дыши. Просто нахрен не дыши там лишний раз. — План родился в голове моментально, словно Вивиан каждый день спасала из передряг подружек своих напарников. — Дай мне двадцать минут. А потом набери меня через десять. Поняла? — На той стороне положительно угукнули. — Скинь адрес.