Когда цветут липы

Дима заехал за ним вскоре после полудня. Конечно, можно было по-быстрому перепихнуться, зарядиться позитивной энергией, но Дима, по-видимому, предчувствуя такой поворот событий, подниматься не стал, остался ждать в машине. А машина точно соответствовала его образу: простота и элегантность, минимум понтов при наивысшей эффективности — Mercedes-Benz GLA. Маленький, маневренный, экономичный, причём намного дешевле, чем его собственная навороченная тачка. В салоне пахло хвоей и лимоном, Димой пахло. Андрей не удержался, прижался лицом к стройной шее, вдохнул, со стоном выдохнул: — Доброе утро, солнце. — Доброе, радость моя. Но лицо Димы особой радости не отражало. Оно было серьёзным и сосредоточенным, лицом воина, готового к бою. Андрей прочувствовал момент и тишины не нарушил. Когда захочет — заговорит. Торопить его не стоит. И верно, как только выбрались они из лабиринта городских улиц, как только осталась позади кольцевая и замелькали в окне заснеженные поля с пятнами пригородных посёлков, Дима начал свой рассказ: — Андрей, ты как-то упомянул моих родителей, как будто был знаком с ними. Мне остаётся только тебе позавидовать. Я их не знал. Отца я не помню вовсе. Все, что я помню о матери, — это её похороны. Это неправильно. Когда она умерла, мне было шесть лет. Я должен бы помнить её живой, а помню только жирную чёрную землю, сладкую вонь увядающих цветов и чьи-то тяжелые руки на плечах. Пожалуйста, радость, не дари мне букетов. Никогда. Я не выношу запаха срезанных цветов. Для меня это запах смерти. Замелькала в воздухе мелкая снежная пыль, включились дворники. В салоне было тепло и очень-очень тихо. Наконец, Дима заговорил снова: — Потом было много разных людей. В памяти остались только какие-то осколки: лето на даче, крапива выше моего роста, синее тёплое озеро, рыжий пёс, ужасно добрый и славный. Снег, холод и железнодорожные пути, вдоль которых меня куда-то вели. Городские окраины, пустырь и дохлый щенок, которого я случайно нашёл и похоронил. Тонкий матрас на полу, а за стенкой кто-то орет, надрывно и пьяно, и мне очень страшно. А потом я оказался в том месте. Андрей вскинулся. Дима произнес «в Том Месте» как имя собственное. Это не было просто место, он понял. Это было место, в котором жизнь его любимого переломилась. Мимо пронеслась машина, заляпала лобовое окно вязкой жижей. Дворники заработали быстрее. Рассказ продолжался. — Оказывается, можно взять на воспитание детей и получить за это пособие от государства. Люди в Том Месте именно этим и зарабатывали на жизнь. Детей было много, кто-то уходил, вместо них появлялись новые. В Том Месте я стал двенадцатым. Самым младшим. Андрею захотелось достать термос, глотнуть кофе, заговорить о работе, о политике, о чем угодно. Но жуткий рассказ держал его в плену, и он знал: самое худшее ещё впереди. — Хозяева Того Места не были какими-то злодеями. Они просто не обращали на нас внимания. Они смотрели на нас, как, вероятно, смотрят на капусту в огороде или на цыплят в курятнике. Была еда, очень простая и не всегда в достаточном количестве. Были двухъярусные нары с серым застиранным бельём. Одежда и обувь. Вот, пожалуй, и все. Но видишь ли… Вдруг мелькнула абсурдная мысль: «А может быть, это все розыгрыш? Вот сидит рядом с ним прекрасный принц, длинные пальцы уверенно сжимают руль, на нем дорогая стильная одежда, на запястье — часы всему миру известной марки. Он не может быть таким вот гаврошем, генералом песчаных карьеров». Но любимые глаза глядели с жёстким прищуром, и тонкие губы сжались в одну бледную линию, острую, как правда. Значит, все-таки правда. — Видишь ли, когда дети предоставлены самим себе, они повинуются животным инстинктам. Ведь они не знают, что хорошо и что плохо, знают только, как выживать. Они выстраивают иерархию волчьей стаи, со своим вожаком-альфой, с его боевиками, самками и шестерками. Альфа обязан постоянно доказывать свою власть, потому что всегда найдутся те, кто захотят эту власть оспорить. Наш альфа был садистом, к сожалению, с хорошо развитой фантазией. Он все время выдумывал какие-то церемонии, ритуалы наказания, подчинения, посвящения, испытания. Я онемел, и оглох, и совершенно абстрагировался от реальности. Я не чувствовал ни боли, ни страха, я перестал воспринимать себя как отдельную самостоятельную личность. Остались лишь инстинкты: голод, холод, жажда, бежать, прятаться, подчиняться. Вероятно, только так я и мог выжить в Том Месте. Но потом появилась Лера. Вот она как раз и была девочкой из хорошей семьи. Её родители погибли в автокатастрофе. Изгнание из рая — прогулка в парке в сравнении с тем, что произошло с ней. И отчего-то бездумно, бездарно, жалко я принялся её защищать. Но знаешь, она такая была… Беленькая, худенькая, маленькая. Совершенно беспомощная, не понимающая, что с ней происходит и в чем она провинилась. О, она прекрасно играла на пианино и занималась балетом, но разве это нужно было в Том Месте? Такая ДЕВОЧКА, в лучшем и самом банальном смысле этого слова. Разумеется, я сделал только хуже для нас обоих. Но ты, вероятно, знаешь это чувство, когда совершаешь полное безумство с твёрдой уверенностью, что не можешь поступить иначе? Андрей никогда не испытывал ничего подобного. Он промолчал. Но ответа, похоже, не требовалось. — Это всё просто не могло хорошо закончиться. Ситуация вышла из-под контроля, и я даже не знаю, что нас ожидало. Гибель, безумие, убийство, тюремный срок? Но однажды в Том Месте появилась женщина. Социальный работник, ты будешь смеяться. Социальные работники приходили туда раз в месяц. К их приходу нас заставляли помыться и переодеться в чистое. Сажали в зале, давали карандаши, тетради, книги. Включали по телевизору мультики. Они приходили, смотрели на нас и уходили. А эта не ушла. Она подошла к каждому из нас и с каждым поговорила. Я не сказал ей ничего, я к тому времени почти разучился говорить с людьми. А вот Лера… Честно говоря, я до сих пор не знаю, что она ей сказала. И не спрошу её об этом никогда. Только сразу после этого разговора, прямо от той тетради с карандашами меня забрали. И больше я никогда не видел Того Места. Проехали указатель райцентра, известного своим металлургическим комбинатом, крупнейшим в стране. Свернули с автострады на шоссе, удивительно широкое и с отличным покрытием. — Нас с Лерой поместили в детский дом. Нормальный, человеческий детский дом: с хором и театром, с утренниками, с фруктами и десертом, с уроками. Настоящими учителями и уроками. Помню, я сначала был в какой-то прострации: произошедшие перемены просто не укладывались в мозгу. Потом со мной случился нервный срыв. Я ревел часами. Ревел оттого, что не мог понять: почему другие дети жили вот так, в тепле и заботе, спали в чистых постелях, ели сколько влезет, ни перед кем не пресмыкались, ни от кого не терпели мучений, а мы жили в Том Месте? Ведь это несправедливо. Со мной работал психолог, тоже женщина. Елена Сергеевна Старосельская, доктор наук, член-корреспондент и прочая, и прочая. К сожалению, ныне покойная. Она и тогда уже была очень пожилым человеком. Согласилась со мной работать только по просьбе Надежды Анатольевны. Выдающийся учёный и потрясающий человек. Она научила меня самому главному: никто ничего тебе не должен. Если хочешь чего-нибудь — иди и возьми. Потому что никто тебе этого не даст. Ты должен взять это сам. И если при этом ты никому не сделал больно, ты никогда и ни перед кем не должен извиняться. За то, что ты умнее других, богаче, успешнее, красивее или удачливее, даже за то, что ты другой, — не извиняйся! И ты знаешь, самое интересное, что Лере такая помощь не понадобилась. Она забыла То Место, будто его и не было никогда, окунулась в новую среду, как рыба в воду, и меня потихоньку вытянула за собой. Я был Маленький Принц, а она — Роза, потом ещё что-то такое было, я уже не помню. Даже не знаю, кто мне больше помог, академик Старосельская или Лера. Районный центр остался позади, они свернули на петляющую между высокими деревьями дорогу. Снегопад прекратился, сквозь истончившиеся облака перламутрово просвечивало невидимое солнце. Андрей знал: этой ночью он будет любить Диму, как никогда ещё никого не любил. Он отдаст ему не только тело — всего себя, до последней, тщедушной, занюханной мечтёнки… — Наверное, Надежда Анатольевна за нами наблюдала. Может быть, сочла себя виноватой, возможно, не лично себя, а общество в целом. Как бы то ни было, у нас появилась возможность учиться за границей. Анонимный фонд «Плот» оплатил наше образование. Когда ты говорил о частной английской школе, ты угадал. Я действительно учился в Катроп Хиллс, в Девоншире. Это не самая престижная школа, но старая и уважаемая. И вот тогда, вспомнив науку доктора Старосельской, я вцепился в свой шанс зубами. Высшие оценки по всем дисциплинам, всевозможные титулы, я вытянул из той школы все, что мог. И когда я подал документы в университеты, меня приняли всюду, куда я послал заявление. Оксфорд, Кембридж, Йель, Стэнфорд… Я выбрал Беркли, потому что они предложили мне бесплатное обучение и стипендию. К тому времени я уже задолжал прилично и был полон желанием расплатиться. С первой зарплаты и до последней треть моего дохода принадлежит фонду «Плот». Теперь я знаю, кто его основал. Ещё один поворот, мощный спорткомплекс справа, берег реки слева. Далеко впереди показалось какое-то строение, прямо дом-музей быта девятнадцатого века, крыльцо с колоннами, два крыла, беседка, мертвый фонтан. Екатерининский дворец в масштабе пять к одному. Андрей спросил: — А что Лера? Тоже что-то крутое закончила? Дима улыбнулся с гордостью. — Ты не поверишь, Сорбонну. Она антрополог, очень уважаемый специалист. Знаешь проект «Наследие»? Ну, те, что ставят целью определить происхождение нашей нации? — Знаю, конечно! — отозвался Андрей, довольный тем, что разговор перешёл в разряд лёгких. Хотя бы обыкновенных. — Но я думал, там генетики… — Да нет, антропологи тоже. И генетики, и дендрологи, и археологи, даже лингвисты… Лера там ведущий антрополог. У неё печатных работ побольше, чем у нас с тобой вместе взятых. — Классно, — охотно согласился Андрей. — К тому же такая красивая женщина и любит тебя как родного, это уж точно. Они приблизились к особняку, словно сошедшему со страниц «Войны и мира». У ажурных ворот Дима высунулся из окна, набрал код. Ворота распахнулись. На блестящей асфальтовой дорожке не было ни одной снежинки. Ровная аллея, идеально подстриженные деревья. На крыльце особняка меж стройных колонн застыла невысокая полноватая женщина, на плечах — пуховый платок. Дима остановил машину прямо перед крыльцом, легко взбежал по ступеням, обнял встречающую их женщину. Андрей подошёл чуть позже, немного волнуясь, не совсем понимая, какую роль он должен играть в этой сцене. Разрешил сомнения Дима. Обнял его за плечи и, чуть задыхаясь от волнения, объявил: — Надежда Анатольевна, знакомьтесь, это Андрей Дымов. Мой парень. — Здравствуйте, — только и сумел вымолвить Андрей. А в ответ получил яркую и теплую улыбку, крепкое пожатие мягкой ладони, серебряный взгляд умных и добрых глаз, которые многое повидали, но не разучились ни удивляться, ни радоваться. — Андрей, я так рада. Наконец-то. Заходите, что мы на улице стоим. В просторном вестибюле горничная взяла их верхнюю одежду. Андрей немного удивился, что на ней брючный костюм, а не платье с белым передником. Он ожидал чего-то в этом роде, какого-нибудь дворецкого Бэрримора, на худой конец — фамильное привидение. Вслед за хозяйкой прошли в небольшую очень светлую столовую, где огромные, во всю стену окна выходили на берег широкой реки. Солнце к тому времени почти прожгло облака, и заснеженная лужайка, окольцованная ледяной лентой, купалась в розовом сиянии. Андрей восхищённо ахнул. — Красиво, не правда ли? — с улыбкой отозвалась хозяйка. — Мы живём здесь почти тридцать лет, а я все никак не могу насмотреться. К тому же река каждый раз другая. Достаточно малейшего изменения цвета — и перед вами совсем другой пейзаж. Но давайте же, ребята, садитесь за стол. Поздний обед или ранний ужин, не все ли равно? Еда поразила простотой и откровенно национальным стилем. Черный хлеб, тончайшие стружки сала разных сортов, селедка с кружками лука, в маленьких судочках — чёрная и красная икра. «Такое просто грешно без водки», — подумал Андрей. Но спиртного за столом не было. Пришлось себя одернуть. Дима сейчас с ним, сидит рядом, задумчиво терзает селедку вилкой и ножом. А значит, уходить в штопор причины нет. Следом за закусками подали грибной суп. — Угощайтесь, не бойтесь, я сама эти грибы собирала. Все белые и подосиновики. А то знаю я вас, американцев, если грибы не куплены в магазине — значит они ядовиты. — Надежда Анатольевна, какие же мы американцы? — удивился Дима. Андрей невольно залюбовался партнёром: с этой детской улыбкой на приветливом, открытом лице Калиновский казался очень юным и таким настоящим, каким он не видел его ещё никогда. Наверное, эта женщина, которую он зовёт по имени-отчеству, действительно ему вместо матери. Ведь только рядом с матерью у взрослого мужчины может быть такое лицо. — Конечно, Дима! Я с тобой иногда говорю и не знаю, в какой я стране… — Неправда, я в любой стране говорю с вами по-русски. Правда, иногда какой-нибудь специальный термин легче сказать по-английски просто оттого, что именно на этом языке я услышал его впервые, а русского аналога могу и не знать… Андрей вскоре перестал прислушиваться к разговору. Суп был чудо как хорош. Детали недавнего разговора выплывали из шока и казались невероятными. Дима был сиротой. В раннем детстве терпел издевательства, истощенным ребенком с нарушенной психикой оказался в детском доме. Вот эта приятная, но ничем не примечательная полноватая женщина средних лет его спасла. Заметила его ум, силу характера, целеустремленность. Оплатила его образование, а заодно и школу его названной сестре, чтобы и дальше они могли идти по жизни на равных, плечом к плечу. А он ответил ей любовью, преданностью и честностью. Ей он рассказал о своих сексуальных предпочтениях. И она не показывает никакого удивления, ведёт себя совершенно естественно. Так может быть, Андрей не первый «парень», которого Дима привёл к ней в дом? — Андрей, вы Димин начальник, не так ли? — спросила Надежда Анатольевна. — Да, — ответил Андрей. И сказал приятное любой маме: — Он очень хороший специалист. Но самое главное, у него идеальная рабочая этика. И ещё — нестандартное мышление. Дима способен создавать вещи, которым аналога нет. — Это так замечательно! — обрадованно воскликнула хозяйка, даже руками всплеснула, так по-женски. — Значит, вы оба — создатели! Вы не поверите, но я всегда знала, что Диме нужен именно такой спутник: творческая натура, способная на интеллектуально стимулирующее общение, причём на равных. Сильный, уверенный в себе, успешный человек. — Спасибо, Надежда Анатольевна, вы мне льстите, — пробормотал Андрей, немного смущенный такой откровенностью. — Из нас двоих я отстаю по всем параметрам. Я не такой умный и образованный, не такой красивый и молодой… Мне до Димы не дотянуться. — Позвольте! — прервал их диалог Дима. — Вы битый час говорите обо мне в третьем лице, а я все ещё здесь! Со смехом он потянулся, накрыл его руку своей и переплел пальцы. Андрей инстинктивно дёрнулся, лишь потом напомнил себе: здесь можно. Но, кажется, его реакция не осталась незамеченной. На лице Надежды Анатольевны на мгновение промелькнула болезненная гримаса. Впрочем, через секунду женщина уже говорила: — Вы, наверное, думаете, что это перепела. А это, между прочим, куропатки! Просто они замаринованы по рецепту, который я нашла в интернете… — Я даже не представляю, куда это в меня влезет! — Андрей с ужасом уставился на большое блюдо, на котором маленькая птица была распята на россыпи поджаристой картошки, а ещё там была зелень, томаты черри, оливки и что-то похожее на маринованные грибы… — А вы попробуйте немножко, Андрей! А остальное я вам с Димой упакую с собой, ведь к вечеру вы проголодаетесь. За окнами застенчивый закат прятался в низкие облака. Ледяная чешуя реки отливала малиновым и лиловым, а снег налился бледностью. Куропатка таяла во рту. Андрей хотел съесть только грудку размером с грецкий орех, но опомнился лишь тогда, когда на тарелке остались одни косточки. — Нам пора, Надежда Анатольевна, — вздохнул Дима. Очевидно, уезжать ему не хотелось. Женщина тоже услышала грусть в его голосе и тотчас же предложила: — Оставайтесь, ребята! Серьезно, Павел в отъезде, я одна. Можете в сауну сходить, в бассейн. Дима, покажешь своему парню, как хорошо ты плаваешь. Или фильм посмотрите в домашнем кинотеатре, там такой звук, просто до кости пробирает. Что вам по темноте в город ехать? Она приглашала очень радушно, от чистого сердца. Дима покосился на Андрея, тот чуть заметно повёл головой: «нет». И речи быть не может. В этом зимнем дворце он не сможет трахаться с Димой. А желание ядом бежало по крови, и наливало мышцы глухой тяжестью, и оседало в костях. И при этом оно не было желанием именно физическим. Скорее, сводила с ума необходимость отдаться Диме, почувствовать его жар, и жажду, и власть над собой. Отказаться от любой, самой маленькой капли контроля, раствориться в чужой страсти, отрешиться, отпустить поводья. Нет, им нужно домой. Скорее домой! — Извините, Надежда Анатольевна, нам нужно ехать. Спасибо за приём, страшно рад вас видеть. Лера передаёт привет. — Как она? Мы даже не поговорили про неё! — расстроилась хозяйка. — Пускай она сама приезжает и про все рассказывает. Но у неё все отлично, ей есть чем похвастаться. — Да знаю я, мы с ней каждый день говорим! — махнула рукой. — Я твоё мнение услышать хотела. Поднялся из-за стола и Андрей. Сказал, стараясь звучать достойно: — Большая честь познакомиться с вами, Надежда Анатольевна! Дима рассказал мне, что вы сделали для него. Позвольте считать себя вашим должником. Она вдруг обняла его за шею, прижалась губами к уху и одним дыханием прошептала: — Я не смогла ничего сделать! А вот вы можете! Но тотчас же отстранилась, ласково погладила по плечу, сказала с милой любезностью: — Да нет, это для меня честь. Парень Димы — это для меня очень, очень важный человек. Родной человек, понимаете? Она вышла провожать их на крыльцо, в сгущающиеся сумерки. Крепко обняла Диму, по-матерински тепло погладила его плечи, спину, макушку, что-то ему пошептала. А Андрею вдруг сказала: — Я знаю, мы живём далеко от города, навещать нас не с руки. Но если вдруг вам понадобится место, чтобы отлежаться, или вдруг захочется сбежать от всего, пожить в уединении, взять тайм-аут, при этом не отказываясь от комфорта, милости прошу. В этом доме можно жить месяцами и не пересекаться. Холодный салон медленно нагревался. Из багажника потянуло приятным запахом картошки, грибочков, куропаток. Им с собой завернули два больших пакета еды. Они молчали. Слишком много всего было сказано, слишком много мыслей, впечатлений, вопросов. Первым не выдержал Дима. — Ты ни о чем не хочешь меня спросить? — Ты сказал «соцработник», — ответил Андрей. — Ты не сказал, что она — жена магната. — Да, — после небольшой паузы отозвался Дима. — Я полагаю, она сначала воспринимала благотворительность как обязанность, как что-то, чего ожидают от дамы её статуса. Но очень скоро поняла: она может и обязана помочь. Обязана именно потому, что имеет такую возможность. Её муж, Павел Корсун, ты знаешь его, конечно, души в ней не чает. На её счёт поступает доля его доходов. Я не знаю, насколько существенны эти суммы, но полагаю, что… Впрочем, какая разница? Она такой человек, Андрюш… Ей хорошо, когда всем вокруг неё хорошо. Этот детский дом, где мы с Лерой жили, существует на её деньги. Фонд «Плот» тоже её. А своих детей у них нет. Они с Павлом начали встречаться ещё в школе, всю жизнь вместе, а детей нет. Может быть, поэтому она стала работать с чужими детьми. — Ты называешь её по имени-отчеству, — отчего-то заметил Андрей. И услышал в ответ: — Я так хотел бы называть её мамой. Лера называет, а я не могу. Хочу и не могу. В ту ночь все случилось именно так, как хотелось Андрею. Он цеплялся за изголовье кровати, до боли прогибаясь в пояснице, а его сбывшаяся мечта, его златоглазый бог держал за бёдра так сильно и надёжно, что можно было запросто положиться на эти руки, и не сдерживать стонов, и не думать о том, что будет завтра. Можно было яростно подмахивать, чтобы принять его глубже, почувствовать полнее, слиться с ним в одно целое. А потом ещё долго прятать в подушку залитое слезами и соплями лицо, содрогаясь от острого, пронизывающего до кости потрясения.