Когда цветут липы

Дома было странно тихо и как будто душно. Мама встретила в прихожей. Она показалась маленькой и очень немолодой. — Андрюша, ты обедал? У меня куриное жаркое, будешь? И хотя мама всегда и всех пыталась накормить, именно сейчас показалось Андрею, что она нащупывает путь в темноте, пытаясь ухватиться за что-то знакомое и незыблемое, найти опору в чем-то привычном и оттого нестрашном. — Нет, мам, я только что поел, — ответил Андрей и обнял её за плечи. И подумал: «Меня накормил завтраком мой парень. Может быть, когда-нибудь я вас познакомлю. И ты увидишь, какой он замечательный. Какой он умный, добрый, честный. Отважный. Как он любит меня». — Где папа? — В спальне. Но ты сначала посмотри, если спит, не буди. В родительской спальне было темно. Андрей пригляделся к тесной комнате, будто увидев её впервые. На окне — бархатные шторы с кистями, на трюмо — вышитая салфетка, на ней хрустальная конфетница. На полу — бордовый ковёр, на стене — репродукция «Царевны-Лебедя» Врубеля… Андрей тяжело опустился на стул в углу, на затянутое пластиком сиденье. Как же он раньше не замечал: время в этой комнате остановилось. Остановилось в восьмидесятых. У его родителей не было недостатка в средствах, он позаботился об этом. Они могли устроить свой быт так, как сочли бы нужным. И они выбрали вот это. В гостиной, в столовой, где принимали гостей, где приходилось придерживаться условностей, царил безликий и безвременный комфорт дорогих каталогов. Здесь же, для себя, не на показ, они выбрали вот это: лампу с абажуром с бахромой, палехские шкатулки на полке, какие-то фарфоровые статуэтки… Он закрыл лицо ладонями, как глубокую муку переживая неожиданное открытие: его родители — дети иной эпохи, между ними огромное расстояние величиной в поколение. Нет, больше. На долю их поколений пришлось столько перемен, что хватило бы на целый век нормальной размеренной жизни. Если они когда-нибудь узнают его настоящего, они подумают, что перед ними — инопланетянин. Они никогда не смогут понять, что в Сан-Франциско он ориентируется лучше, чем в Москве, а Лондон ему ближе Киева, что о работе ему легче говорить по-английски, чем по-русски, что он не помнит талонов на водку, денежной реформы и путча, что никогда он не был ни пионером, ни комсомольцем. Что Сахарова он читал онлайн, а не на смятых листках с синим текстом, отпечатанным под копирку, и на полке в гостиной стоит у него подарочное с золотым обрезом издание «Мастера и Маргариты», которого он никогда не раскрывал. И вряд ли раскроет. Он вдруг понял, что плачет, давится горькими слезами, оттого что самые близкие люди вдруг оказались такими далёкими. А впрочем, ведь они никогда не притворялись. Прикидывался он. Играл какую-то придуманную роль, господи, а все ведь очень просто: ты должен отдавать больше, чем ты берёшь. Его родители никогда этого не говорили, они просто так делали. А он в своём ограниченном благополучии никогда этого не замечал. А теперь в его жизни есть Дима, который отдаёт треть заработка тем, кто нуждается в помощи, и есть Надежда Анатольевна в пуховом платке поверх покатых плеч, жена миллиардера, и есть, пусть и на небольшом расстоянии, Лера, сохранившая искру жизни в немыслимом мраке, спасшая его Диму. И все эти отдельные фрагменты мозаики существуют в разных плоскостях и не хотят, не могут сложиться в единую и осмысленную картину его, Андреева, мира. Как будто и он существует в разных реальностях под разными личинами: сын, друг, любовник, лидер. А слезы все текли между крепко сжатыми пальцами, слезы ни о чем, ведь нельзя же плакать из-за Царевны-Лебедя и бархатных штор… — Ну, и чего ты ревешь? Я вроде жив ещё… Андрей подхватился, пересел на кровать. Глаза привыкли к неполной темноте. Он без труда различил бледное лицо на подушке, тёмную щетину на запавших щеках. Сжал в ладони знакомую руку. — Я не из-за тебя реву. Просто задолбало все. Столько всякой фигни. А тут ты ещё. — Да ладно, мне уже лучше. И потом, что ты хочешь? Мне скоро шестьдесят пять. По-любому все там будем. — Пап… — начал Андрей и продолжить не смог. О чем спросить, чего попросить?.. — Забей, — улыбка послышалась в голосе. — Встать хочу, душ принять. Чаю попить на кухне. Уже всю задницу отлежал. — Пойдём, — обрадовался Андрей, получив наконец-то ясные инструкции. — Давай я помогу. И оказалось вдруг, что отец заметно ниже его ростом и Андрей мог бы легко поднять его на руки. Если бы посмел. Мама обрадовалась, и испугалась, и засуетилась. На кухонном столе появилось блюдо с пирожками, колбаска и сыр, душистый чай зазолотился в перламутровых чашках немецкого сервиза «Мадонна». Андрей все же повернул разговор в конструктивное русло. — Так, все это, конечно, хорошо. Но хотелось бы подробностей. Что сказали врачи? — Ну, типа, микроинфаркт, — пожал плечами отец, будто речь шла о мелкой поломке, вроде изношенных тормозных колодок. — Хотели забрать в больницу, но Оля не дала. И этот страх больниц, он тоже из восьмидесятых, из старого мира, из дремучих суеверий. — Значит, теперь нужно найти хорошую клинику и лечь на обследование. Я так понял? По тому, как переглянулись родители, стало сразу ясно: он понял не так. Они вообще не подумали о следующем шаге. В этот раз пронесло, и ладно. Это что, тоже признак их поколения? Беспечность, возведённая в ранг добродетели, стремление к жертвенности… — У меня нет хороших врачей, как-то не нужно было до сих пор. А вы кого-нибудь знаете? — Позвоню в поликлинику, запишусь на приём к участковому, — еще раз пожал плечами отец. Андрей вгляделся в его бледное лицо, заметил тени под глазами, подрагивающие пальцы. — Хорошо, в понедельник позвонишь? Не забудешь? Мам, ты проследишь? А я пока поспрашиваю, может быть, кто-нибудь посоветует хорошего кардиолога. В крайнем случае увезу тебя в ЭлЭй, в Сайон Сидарс, там-то, точно, лучшее отделение кардиологии. С этим он, конечно, погорячился, на Сидарс у него кишка тонка, даже если бы он продал и свою хату, и одну почку вдобавок. Про этот госпиталь не зря говорят, что там умирают богатые. Но припугнуть упрямого отца все же стоило. Сработало. — Что ты со мной, как с маленьким? Сказал: «Пойду к врачу», значит пойду, — ответил и стал привычным отцом, надёжным и непотопляемым, как… «Титаник»?.. — Так, что у нас сейчас? Завтрак или обед? Мне-то хватит, но мальчишки, наверное, голодные. — Мальчишки? — удивился Андрей. — Что, Антон дома? — Дома, где ему ещё быть, — проговорил отец с досадой. И Андрей понял: вот он, корень всех бед. Антон снова во что-то вляпался, и в этот раз сердце отца не выдержало. Без всяких преувеличений, в самом прямом смысле этого слова. Специально брата не искал, но когда услышал на заднем дворе противный скрежет металлического скребка об асфальт, понял: брат попал крепко. Иначе никогда не занялся бы таким неделикатным делом, да ещё и без видимого принуждения. Надел старую куртку, ботинки, заячью шапку-ушанку, вышел во двор. А там шмыгала носом сопливая оттепель, ещё не настоящая весна, но уже и не зима. Шумно капало с крыши, снег превратился в мокрое месиво, которое Антон сгребал с дорожки с преувеличенным энтузиазмом. С тем же неестественным оживлением крикнул Андрею: — Андрюха, здорово! Давай, бери лом, расхерачь лед перед крыльцом! — Нах, — бросил Андрей, не впечатленный трудовым порывом. — Кто здесь ходит? Завязывай давай, поговорить надо. Долго просить не пришлось. Антон заботливо прислонил скребок к стене, затопал у порога, сбивая с ботинок снег и воду. Да, видимо, провинился он сильно. Заглянул в глаза Андрею, попросил: — Слушай, тут такое дело… У меня сигареты кончились. Может, в город сгоняем, купим? А то в здешнем сельпо такое говно. Андрей понял: брат хочет удрать подальше от дома, подальше от родителей с их плохим здоровьем, пирожками и молчаливым укором. Подальше от чувства вины. — Ладно, жди около машины. Я пойду спрошу у мамы, может, и ей что-нибудь в городе нужно купить. Выехали на трассу молча. Салон быстро согревался, магнитола мурлыкала что-то мирное. Андрей разговора не начинал. Если Антону нужно поговорить, пусть озвучивает проблему первым. За окнами замелькали многоэтажки новостроек, когда брат, наконец, решился. Впрочем, начал он издалека: — Ты представляешь, Кристинке в этом году в школу? Нет, это просто нереально, как быстро они растут! Так не успеешь врубиться, а она уже замуж выскочит, хе-хе-хе… Андрей веселья не разделил и вообще никак на высказывание брата не отозвался. Тот продолжил мысль: — Ну да, так вот. Я и решил, что надо как-то… Подсуетиться, что ли? Понимаешь? — Нет, не понимаю, — холодно ответил Андрей и вдруг вспомнил недавнее шефово: «Токсичный, как питон». — Конечно, не понимаешь! — неожиданно горячо согласился Антон. — Тебе-то что, ты бабки лопатой гребёшь, а хозяйства у тебя — хер да нихера! А у меня зарплата двести долларов в месяц да алименты на двоих спиногрызов! Это вообще, реально на такие деньги жить? — Реально, — спокойно ответил Андрей. — Когда живёшь с родителями и они тебя кормят и поят, реально. Вообще без денег можно жить, на халяву. Как будто тебе десять лет, вот так можно жить. — Да пошёл ты! — вспылил Антон, но без души вспылил, чисто из понтов. Андрей остановил машину у симпатичного пивняка с затейливой славянской вязью «Шинок у Вацека». Он бывал здесь и раньше, когда нужно было набраться мира и отрешённости перед долгим свиданием с семьёй. На тёмных дубовых столах лежали льняные салфетки, на них в чугунных подсвечниках подрагивали янтарными огоньками толстые свечи. Пиво подавали в высоких керамических кружках, кристаллики соли поблёскивали на румяных сушках. Медитация начиналась с первым глотком «Пильзнера». — Рассказывай, — велел Андрей, теряя терпение. — Давай, Антох, прямо к делу, без предисловий. Во что ты вляпался на этот раз? История оказалась предельно простой. Дебильно простой, если на то пошло. Впрочем, других с Антоном и не случалось. Андрей даже и слушать вскоре перестал, все стало ясно с первых слов. Хотя брат слов не жалел. — Ты понимаешь, хорошие же шмотки. Ну, китайские, а какие ещё бывают шмотки в наши дни? Зато чистый хлопок, трусы, носки, майки. Какая разница, что на них написано: «Diesel» или херня какая-нибудь китайская? Никто же не видит этого. Зато дёшево. А тут и пацан один подвернулся, деньги предложил под человеческий процент. Вот, мы с Серёгой и согласились. Решили, что по-любому предложим шмотки хоть тому же «Дому Торговли» оптом, сделаем процентов 10–20, с нас достаточно. Андрей все же рискнул перебить: — А в ваши светлые головы не пришло, что они тоже могли предложить эту партию товаров «Дому Торговли», а не вам с Серёгой? Если уж это такой завидный товар, что на нём можно получить двадцать процентов прибыли. Ты действительно считаешь, что при торговле ширпотребом это скромный марджин? Я ничего не понимаю в розничной торговле, но и то знаю, что на трусах это сказочная прибыль! — Да ладно, задним умом любой может! Теперь-то любой умный! А где вы все такие умники тогда были? — ощерился Антон. — А почему ты не позвонил мне, не посоветовался? Я что, мысли твои должен научиться читать? Сказал и тотчас же пожалел. Яснее ясного, что больше денег хотелось брату доказательства, что и он крутой, предприимчивый, смекалистый. Что и он чего-то стоит. А это все совершенно неправильные причины для того, чтобы вступать в деловые отношения. — Ладно, что дальше было? — спросил Андрей. Хотя ему уже было совершенно неинтересно. — Ты понимаешь, вот этого никто не мог предугадать. Оказывается, то, что они нам предложили, было маленькой частью какой-то охрененной партии, гигантской. И любой магазин в городе сейчас торгует такой же китайской хернёй, реально той же самой. Даже ларьки в переходе, даже бабки на рынке. Короче, здесь никому не удалось впарить. Серега нашёл оптового покупателя в Норильске, но на другие бабки совершенно. Наступил момент истины. Андрей пригубил светлого пива, задержал на языке весёлый и терпкий аромат. Почему-то снова вспомнился Дима. Он теперь прочно ассоциировался со всем хорошим, правильным, со всем, что приносит радость. А он и есть радость, золотой, настоящий. Любимый. — И на сколько же вы попали? Нет, ты лично — на сколько? Антон тоже спрятался за кружкой, глотнул жадно, будто в последний раз. Ответил: — Семьдесят восемь с половиной. Чуть больше. — Что? — ахнул Андрей. — Восемьдесят тысяч? Долларов? Спросил и сам себя обозвал болваном. Ну не тугриков же. Не беличьих шкурок. — Евро… Отчего-то эта наценка в пятнадцать процентов окончательно добила его. Сколько всего хорошего можно было бы сделать на эти деньги. Фактически, все его сбережения исчислялись похожей суммой, даже меньшей. А ведь он мечтал взять отпуск на полгода, отправиться в кругосветное путешествие. Даже маршрут примерно выработал: Марокко – Египет – Эмираты – Индия – Китай – Япония – Австралия – Новая Зеландия – Галапагосские острова – Бразилия – Испания – Швейцария… Ни в одной из этих стран он раньше не бывал. Теперь эта поездка, и прежде не совсем реальная, переходила в разряд утопии. А ещё можно было купить квартиру побольше, где у них с Димой были бы отдельные спальни, а в третьей комнате — кабинет… Антон тем временем продолжал. Сказал спокойно, будто речь шла о чем-то малозначительном, при этом совершенно резонном. — Родители хотят ссуду взять в банке. Под залог дома. — Никто им не даст никакой ссуды, — тяжело обронил Андрей. Уж на это у них всех должно было хватить ума. — Дом принадлежит мне. И только тогда Антон наконец понял. Его глаза округлились, рука преувеличенно осторожно поставила на стол пивную кружку. Андрей подавил приступ истеричного веселья. Ведь ничего в принципе не изменилось. Конечно, он заплатит. Куда он денется. Достаточно вспомнить погасший взгляд отца, суетливый испуг матери, чтобы понять: он — единственная надежда. — Я заплачу, — обронил он тяжело, — но ты будешь мне должен. Будешь отдавать мне половину зарплаты, пока не рассчитаешься. Говоришь, ты сейчас получаешь двести? Значит, сто из них — мои. — Я бы только за, Андрюш, — замялся Антон, нервно поглаживая короткий ёжик седеющих волос, — но тут, понимаешь, какая штука вышла… Короче, я там больше не работаю. Ну, много всяких хлопот было с этой сделкой, вот я и как-то отстранился… Отошёл от дел. Другие приоритеты у меня были, понимаешь? Андрей почувствовал дрожь, ползущую из живота. Хотел сдержать — не получилось. Она вырвалась прочь не криком — смехом. Немного истеричным, безудержным, слезливым. Сквозь смех он слышал неуверенное хихиканье брата: — А хоть бы и так, по сто долларов в месяц я тебе, что, семьдесят лет платить буду? Так ведь на том свете сочтёмся, братишка! Заехали в гипермаркет, купили сигарет. Андрей набросал в корзинку колбасы, сыра, взял кур, говяжью вырезку, заодно прихватил и полный набор продуктов себе на неделю. Очень хотелось просто высадить брата у крыльца родительского дома и уехать. Пришлось напомнить себе: он сейчас нужен. Нужен там, где поселилась беда, а самые родные люди усиленно делают вид, что её нет. Им нелегко, он должен помочь. Именно сейчас он — мужчина в доме. Нагружённые покупками, они поднялись на крыльцо. Мать радостно засуетилась, запричитала, что ничего этого им не надо и все это слишком дорого. Попыталась всучить часть продуктов Андрею, начались препирательства, обычные и в свете последних событий даже приятные. Будто хоть что-то осталось привычным в этом мире с поехавшей крышей. Например, ужин на уютной кухне, за столом, накрытым клетчатой клеёнкой. Куриное жаркое, где дольки картофеля плавали в лужицах масла, салат из помидоров и огурцов, заправленный сметаной, малосольные огурцы в крошках укропа, сладкий клюквенный морс. Разговоры о разном, но в основном о Кристине и Николе, о том, как быстро они растут и какие они умные и сладкие. Только о главном молчали. Болезнь отца и очередную глупость брата обходили с наивным старанием. Андрей засобирался. — Ладно, ребята, мне пора. Значит, пап, я в понедельник жду твоего звонка… — Как это — пора? — перебила мать, которой, похоже, страшно не хотелось его отпускать. — Куда это ты поедешь на ночь глядя? Смотри, снег опять идёт. И наверняка гололёд! Оставайся, поедешь утром! И слушать ничего не хочу! А ему вдруг безумно, до боли в крепко сведённых челюстях захотелось как можно скорее оказаться там, где все разумно, спокойно и тепло. Где не нужно играть никакой роли, где его принимают любым. Там, где его Дима. — Не сердись, мам, я поеду. Мне ещё нужно заскочить в одно место. — В одно место! — вдруг обрадовался отец. — Я так и знал. Мать, а ты что же, ничего не замечаешь? Смотри, он весь прямо светится. У него точно кто-то появился. Давай, пацан, колись! Кто она такая? — Да, точно! — обрадовалась мать. — Я так и знала! Андрюш, ну что же ты! Расскажи нам хоть что-нибудь, ты же знаешь, как это для нас важно! — Красивая? — влез в разговор Антон. — Красивее Анны? — Не знаю, мне трудно судить, — ответил Андрей почти машинально. — Они совсем не похожи. Совершенно разные люди. Что-то хрустнуло в его груди, переламываясь пополам. Ну почему он не может быть таким, каким видят его родные люди? Хотя бы сегодня, на один вечер, ведь они так обрадовались, так откровенно обрадовались… — Как вы познакомились? — спросила мать, опуская подбородок на сплетенные пальцы. Глаза её сияли. — Мы вместе работаем, — ответил Андрей довольно сдержанно. — О, мой положительный братан трахает секретаршу! — усмехнулся Антон. Родители набросились на него одновременно и одинаково пылко: — Как тебе не стыдно, Тоша! — Язык-то прикуси! — Она не секретарша, — поспешно ответил Андрей, чтобы предотвратить ссору. — Она биоинформатик, причём очень хороший. Училась за границей, но решила вернуться. Теперь работает у нас. Руководит группой алгоритмов. — Ну, а из себя она какая? — оживился Антон, не заметивший родительской отповеди. — Красивая? — Да, у неё особенная внешность, — ложь пришла сама собой, очень легко. Тонкое и чистое лицо Леры привиделось ему, её спокойный и доброжелательный взгляд, абсолютная уверенность в себе, в каждом слове, в каждом жесте. — Не самая яркая, но очень аристократичная. Если бы нужно было играть в кино какую-нибудь королеву, её взяли бы сразу. Высокая блондинка, тонкая, белокожая. — Ну, братец, это клише! — засмеялся Антон. — Надо ж как-то разнообразить стиль. Тебе бы надыбать какую-нибудь метиску с пятым размером и татуировкой на… Отец, смеясь, отвесил брату подзатыльник, мать замахала на него полотенцем. Все они смеялись. Боже мой, они все были так счастливы! Нет, Антон, ты даже не представляешь, до какой степени твой брат разнообразит стиль… — Ну, и когда ты её приведёшь? — взяла быка за рога мать. — Мы хотим познакомиться. Я испеку «Наполеон»! — О, нет! — замахал руками Андрей. — Никаких знакомств. Что это вы, чуть что — и сразу жените меня? Может, мы с ней через два дня расстанемся, а вы уже решаете, где нам холодильник поставить! — Не расстанетесь, Андрюш, — вдруг сказал отец тихо и для большей убедительности стиснул его руку. — Ты переменился. С одной стороны, светишься весь, с другой — как будто боишься чего-то, прислушиваешься к себе. Будь ты бабой, сказал бы — забеременела. А так, значит, влюбился. — Пап, это хорошо, что ты был начальником цеха, а не экстрасенсом, — попытался отшутиться Андрей. — Психоанализ — это реально не твоё. Снова все засмеялись, и в этот раз Андрея отпустили. Вышли провожать его на крыльцо все втроём. Он уже садился в машину, когда Антон крикнул: — Эй, брателла, а звать её как? В ответ он только рукой махнул. Едва отъехав от дома, набрал знакомый номер. Дима его звать, вот как. Дима. Услышал родной голос, и радость в нем, и тепло. — Дим, можно я сейчас приеду к тебе? Просто посидеть, потрепаться. Если ты не занят, конечно. — Конечно, я не занят, Андрюш! Ты можешь приехать ко мне в любое время, и звонить не нужно. Просто приезжай. Я, кстати, делаю лазанью. И кьянти у меня есть. Будем сегодня с тобой итальянцами. В знакомом коридоре, где теперь прочно поселились его тапочки, сгрёб в охапку своего Диму, со стоном прижался лицом к изгибу шеи. Отпускать не хотелось. А он и не торопил, гладил по плечам, глубоко вздыхал в висок. Держал и осторожно, и крепко. Ждал, пока Андрей отстранится первым. — Ладно, пойдём. Лазанья оказалась суховатой, да и не был Андрей голоден. И бутылка кьянти на двоих — это смех и слезы. Хватило только на то, чтобы захотелось бухнуть по-настоящему. Зато после ужина он улегся на диван, устроил голову на коленях Димы и вдруг рассказал ему все: про болезнь отца и глупость брата, про отважные попытки мамы сделать вид, что ничего не произошло, про то, что в их семье именно она — самый стойкий оловянный солдатик… Пальцы Димы ласково перебирали его волосы, приятно массировали скальп. Голос его звучал мягко, но убежденно: — Нужно мыслить конструктивно, не так ли? Самое лёгкое — деньги. У меня есть двадцать семь тысяч, разумеется, ты волен ими распоряжаться. Плюс за машину я могу получить ещё, наверное, тридцать… Ей меньше года, и пробег небольшой. Если не хватит, можно одолжить. Насчёт врача я спрошу в фонде. Они все время работают с больными детьми, с инвалидами, наверняка должны что-то посоветовать. По поводу работы Антона можно поговорить с Лерой. У них на раскопках все время требуются рабочие руки. Платят там неважно, но зато работа очень интересная и люди потрясающие. Я сам прошлым летом помогал на раскопках под Новогрудком. Оказывается, очень древнее место, старая столица, представь себе… Вскоре Андрей перестал слушать. Ведь он уже услышал самое главное: он не один. Дима без всяких просьб и намеков принял его проблему как свою. А он его предал этим вечером. Предал или нет? Андрей повернул голову, провёл носом по животу Димы, шумно вдохнул. Зубами оттянул резинку домашних штанов, через тонкий хлопок белья губами прихватил мягкий чуть влажный член, так предательски дрогнувший, стоило только прикоснуться. — Да, хороший! — ахнул Дима, мгновенно возбуждаясь. И, приподнявшись, сдёрнул одежду, выпуская на свет бело-розовое совершенство, уже пробуждающееся к жизни.