Тощая сучка

На протяжении всей поездки в Японию Донхек делит номер с Сыченом. Донхек стоит на распутье и не может решить, хорошо это или плохо. Сычену на все наплевать, что просто прекрасно, но так же ему плевать и на настроение Донхека, что прекрасно чуточку менее. — Донхек-а. Своим медленным тихим голосом говорит Сычен одним из вечеров после окончания расписания, и, по идее, он должен быть уставшим, но как-то нет. — Не хочешь поиграть? Донхек совершенно не хочет играть ни в какие игры, спасиботебебольшое. Но Сычен смотрит на него теми самыми теплыми, честными глазами, и это напоминает взгляд, каким Марк смотрит на него порой, поэтому Донхек слабо улыбается и отвечает. — Да, конечно, Винвин-хен. И невзирая на первоначальные колебания, Донхек обнаруживает в этом долгожданную передышку. Сычен не задает вопросов, только бранится, когда проигрывает, и это даже немного забавно, и Донхек понимает, что смеется половину игры. Сычен шумный и смешной, и самую малость дурачок (Донхек знает, что это из-за трудностей парня в выражении собственных мыслей, а не из-за того, что тот действительно дурак чистой воды), и Донхек замечает, что спустя время просто игр, он воодушевляется. Этот взгляд Сыченовских глаз. (Возможно, ему все-таки и не плевать.) Донхек с уверенностью может сказать о Японии одну вещь: здесь куча еды. Он прекрасно это знает, потому что Юта и Тэен то и дело заходят в отель с руками, полными закусок и пачек рамена. (Он и сам согрешил, купив парочку, чтоб съесть по возвращению в Корею — они вкусные, окей?) Но фишка в том, что во время заграничных поездок, невзирая на всеобщую загруженность, мемберы и стафф всегда умудряются побаловать мальчиков новыми снеками. Диета, само собой, превыше всего, но они занимаются так много и передвигаются так много, и вообще-то они здоровые мужчины с бездонными желудками, поэтому стафф не возмущается и дает полную свободу действий. Это ли не прекрасно, но вот только буквально все едят довольные и с аппетитом, кроме Донхека, и призывают его поддержать коллектив. Сказать, что Донхек каждую секунду следит за тем, что он ест, означает соврать. Он достаточно занят, с головой погружен в суматоху промоушена, так что порой забывает обращать внимание на то, чем питается. Если Джонни идет мимо с кит-катами со вкусом зеленого чая, то Донхек возьмет один батончик. Но чаще он отказывается от еды, занимая себя прогулками по городу и играми. Он думает, что ведет себя достаточно обыденно, чтобы мемберы ничего не заподозрили, но вот незадача: Марк может быть ничего не понимающим идиотом большую часть времени, но, если захочет, станет проницательнейшим ублюдком. Итак, одним днем, в короткий перерыв между интервью и следующим выступлением, Донхек произносит: — Пойду в номер, поиграю во что-нибудь. И Марк следом: — Я с тобой, Хек-а. Ты говорил на днях, что хотел опробовать обновление той музыкальной игры... Ну вот нахуя, Марк. Донхек натянуто улыбается. — Конечно, Марк-хен. Отвечает приторно сладко, и остальные мемберы обмениваются немного озадаченными, но по большей части любопытными взглядами, а по Марку не скажешь, что он это замечает, ведь вот он уже движется в сторону лифта. Донхек закатывает глаза. Путь до донхековского и сыченовского гостиничного номера протекает вычурно тихо. Обычно между Марком и Донхеком не возникают молчаливых пауз, в основном из-за того, что Донхек вовек не затыкается, и Марк вклинивается каждый раз, когда в разговоре имеются пробелы. Донхек хочет, чтобы земля под ним раскололась надвое и поглотила целиком. Он настойчиво пялится в пол и теребит края рубашки. — Нам нужно поговорить. Марк закрывает за собой дверь, и его голос звучит строго, Донхек немного съеживается. — Ты меня бросаешь? Отшучивается Донхек, изо всех сил стараясь придать голосу бодрость. — В смысле, ой как страшно. Марк лишь смотрит в упор. — Я серьезно, Хек. Мне нужно поговорить с тобой. — Ладно. Донхек пожимает плечами и падает на кровать. — Валяй. Он переворачивается на бок, подпирает рукой голову. Смотрит на Марка максимально незаинтересованным лицом, какое только может себе придать. Его уверенный взгляд, кажется, сбивает Марка с толку — он может сказать это по тому, как старший посасывает нижнюю губу, по тому, как он выкручивает большие пальцы. — Я... вчера. Голос Марка самую малость ломается. Он прочищает горло. — Вчера... ты спрашивал, встречаемся ли мы с Коын. — И ты сказал, что вы не встречаетесь. Монотонно чеканит Донхек, несмотря на постоянно растущий ком в горле. — А потом еще сказал, чтобы я держал язык за зубами. Я воспринял это как код 'мы тайно встречаемся и не можем позволить менеджерам или фанатам об этом узнать'. Марк хмурит брови. — Что? Нет. Мы... мы действительно не встречаемся. Он кусает нижнюю губу, и та уже начинает розоветь. — Это была правда. Вот только... Он понижает голос, будто кто-то может подслушать. Донхек не знает, хочет сейчас ударить его или глупо поцеловать. Наверное, и то, и другое. — Но... мне. Марк сглатывает, и делает это правда очень громко, Донхеку уже не до шуток. — Мне она очень нравится. Марк тут же краснеет. — И я думаю, что нравлюсь ей тоже. — Вау. Уныло отзывается Донхек. — Что ты ожидаешь от меня услышать? Поздравления? 'Файтин'? Вперед и с песней иди спрашивай Коын? Марк-хен. Снова, он выплевывает это 'хен' с плохо скрываемой насмешкой. — Ты серьезно преувеличиваешь мой интерес к твоей личной жизни, если считаешь это поводом поговорить по душам. — Донхек. И, восхитительно, Донхеку удается задеть чувства бедного мальчика — глаза Марка увеличиваются и округляются, он сейчас даже больше похож на побитого щенка. — Я... твое мнение и мысли важны для меня. Я думал... — Что. Перебивает Донхек, он смеется, хотя ему совсем не весело. — Ты думал что. Меня это будет заботить? Будет что-то значить для меня, помимо обычного владения информацией о твоих новых 'отношениях'... Донхек указательным и средним пальцами делает знак кавычек, насмешливо выплевывая это слово. — ... ставящих под удар все то, к чему мы шли всей группой? У меня для тебя новость, хен, я здесь не для того, чтобы быть твоим личным психологом или живым дневником. Я здесь не для того, чтобы выслушивать твои жалкие эгоцентричные недопроблемы. Меня не волновало бы, хоть встречайся ты с Коын, хоть вдруг выясни, что тебя привлекают парни или, я не знаю, долбаные собаки — потому что это не мое дело, и я не знаю, почему ты считаешь иначе. — Меня не привлекают собаки или парни в том смысле, Донхек, к которому ты клонишь, это отвратительно— Отвратительно— Донхек смеется снова, надрывно громко и так, так раздраженно. — Какого черта. Это все, к чему ты прицепился? Марк, я не знаю, как еще больше прояснить ситуацию. Мне. Плевать. Тебе нравится Коын. Коын нравишься ты. Прекрасно. Восхитительно. Поздра-блять-вляю. — Хек. Марк хмурится сейчас уже больше от раздражения нежели от обиды, сейчас. — Да что с тобой? Почему ты такой мудак? — А я не знаю, это ты мне скажи! Донхек взмахивает руками, смеется, потому что ничего смешного и все болит; смеется, потому что не может поверить, он влюблен в парня, который влюблен в девушку, и это настолько глупо; смеется, потому что он ненавидит свое тело и все остальное в себе. Смеется, потому что, если не будет, он начнет плакать, и если начнет, боится, что уже не сможет остановиться. — Иди нахуй, Ли Донхек. Рычит Марк, и ох, полное имя. — Я не знаю, что с тобой происходит, но ты уж выясни это, ублюдок. — Оох, полное имя. Язвит Донхек. — Переходим к тяжелой артиллерии, да, Ли Минхен? Кулаки сжаты, лицо Марка краснеет от подавляемого гнева. Видя это Донхек усмехается, потому что раздражать Марка весело — потому что в чем еще он хорош, как не в том, чтобы заставить Марка ненавидеть его, раз тот не может полюбить в ответ? — Ты ужасен. Шипит Марк. Да, он ужасен, именно такой. — Ну же. Подначивает Донхек, вставая на кровати на колени. Он наклоняется вперед, ближе к Марку. Марк отшатывается, и Донхек с улыбкой тянется к боли. — Ударь меня. Я знаю, ты хочешь этого. Не будь бабой. — Что за чушь. Ты ведь не всерьез это говоришь. — Конечно всерьез. И я скажу снова. Ударь меня. Марк разворачивается и уходит; проявление твердости, но в глазах нерешительность. Дверь закрывается слабым щелчком. Тишина. И затем— Донхек хватает ближайшую подушку, задыхается в ней и кричит, кричит, пока есть силы кричать, горло наполняется слюной, комом от невыплаканных слез. (Ты ужасен. Ужасен.) Худший из людей, соглашается Донхек, он кусает подушку, только бы сдержаться и не заплакать.