Тощая сучка

Донхек разрушается прямо на глазах — и нет никого, кто уберег бы его от падения; он размышляет об этом, сидя в заполненной до краев горячей водой и пеной ванной. Сычен проведет эту ночь в номере Юты и Тэиля, потому что ребята собирались посмотреть фильм, и он не хочет будить Донхека поздним возвращением. А это означает, что у Донхека в руках время всего мира (или только этой ночи) и больше личного пространства, чем он когда-нибудь мог желать. Прекрасная возможность погрязнуть в жалости к себе и сожалениях. Почему он сорвался на Марка тогда? Ревность, возможно. Ревность к тому, что Марк смог так легко найти идеальную миловидную девушку и влюбиться в нее. Или, возможно, катарсис. Концентрировать внимание на чем-то другом, чтобы попытаться уменьшить боль. — Пытаешься строить из себя мученика. Говорит Донхек вслух. Нельзя не отметить, что есть нечто притягательное в этой роли. Что-то романтическое и героическое. Хотя по большей части, Донхек знает: это мелочно и глупо, и крайне инфантильно, но ему всего восемнадцать, и у него всегда была склонность разводить драмы. Он должен извиниться. Знает, что должен. Но за все время, что он знаком с Марком, даже тогда, в возрасте двенадцати лет, когда действовал старшему мальчику на нервы и заставлял ненавидеть себя так сильно, что тот почти ушел из компании; даже когда с трудом смог отыскать путь к слабому сердцу Марка; во всех их бесчисленных ссорах Марк всегда, всегда был первым, кто извинялся. Донхек самый настоящий гордец, и не смотря на его очаровательный сценический образ, он никогда в жизни не умел извиняться. Большинство мелких разногласий, в ровной мере как и серьезных ссор, легко решались вваливанием Донхека к Марку в комнату под аккомпанемент: — Че как, неудачник, зацени, какую я песню нашел. С последующим марковым: — Бля, реально? Она такая крутая. Донхек думает, что в этот раз все по-другому. Он откидывает голову назад, на холодный фарфор ванной, закрывает глаза и вздыхает. Он так, так устал. Донхек стонет и опускается ниже до тех пор, пока вода не накрывает его с головой. Тихо, уединенно и успокаивающе. Когда легкие начинают возмущенно гореть, он медленно поднимается. Делает вздох, и этот момент кажется таким сладостным, что он почти хмелеет. Он закрывает глаза. Пофиг. Он подумает об этом завтра.

~

Следующее утро приносит шквал деятельности — Донхеку едва ли удается отдышаться, а уж об извинениях и речи не идет; все из-за стаффа, находящегося в комнате в 4:30 утра, поднимающего на ноги и ведущего к общему минивену. (Если кто-то и заметил его измученный вид, заметил, что глаза краснее, чем положено от усталости, то не проронил ни слова.) Марк уже внутри, сидит на задних рядах, придавленный Тэеном и Джехеном, и он задремал, так что все планы на поговорить уходят туда, откуда пришли. Донхек садится поближе к началу и тоже вскоре засыпает. Все проблемы меркнут перед лицом работы. Он резко просыпается, когда сонный Доен протискивается рядом. Все остальные уже вышли из машины. Будто по-прежнему дремлет, Марк стоит неподалеку от Джонни и упирается щекой ему в плечо. Донхек отводит взгляд, понимая, что саднящая боль сдавливает грудь каждый раз, стоит только засмотреться на Марка дольше положенного. Нет времени зацикливаться на собственных переживаниях. И, сверля пол глазами, Донхек заходит в репетиционный зал. Все устали, поэтому никто не заметил, что Марк и Донхек не разговаривают, да даже не смотрят в сторону друг друга. Обычно гиперактивный Донхек сейчас замкнутый и молчаливый, но единственная поддержка, которую он получает, заключается в тисках Джонни и взлохмачивании волос от него же. — Выше нос, Хеки. Говорит он и улыбается. Улыбка веет домашним теплом и уютом. Донхек улыбается в ответ. — Конечно. Донхек отвечает. И на этом все. Репетиция подходит к концу. На часах 9 утра, время для завтрака, а сразу после у них интервью, до которого ехать через половину города. Они идут к машине. Марк снова садится назад, подальше от Донхека, сам же Донхек в этот раз упрямо смотрит в окно и сжимает лежащие на бедрах кулаки. Порой он всем сердцем ненавидит жизнь работающего подростка. Он угрюмый, злой большую часть времени, и он должен, стиснув зубы, прятать это за улыбкой на лице, потому что не дай бог проявить негативную эмоцию — нетизены съедят живьем. И это не смешно, правда. — Давайте, детишки. Говорит менеджер. — Нам стоит поторопиться с этим дельцем, потому что дальше у нас концерт, а еще дальше перелет. Я знаю, что вы устали. Улыбайтесь несмотря ни на что. Улыбайтесь не смотря ни на что. Донхеку становится интересно, способен ли он все еще.

~

После концерта Донхек думает, что, возможно, сейчас ему следует поговорить с Марком. Ребята заканчивают сбор своих вещей, а у Донхека уже все сложено. Кажется, Марк тоже закончил и, скрестив руки на груди и облокотившись о дверной косяк, стоит ждет, пока все остальные соберутся. Их сумки уже перенесены в машину. — Марк. Донхек сам не понимает, почему его голос так дрожит. — Я... Он не успевает сказать ничего больше. Марк выпрямляется, отстраняется от двери, глаза его направлены вниз, чтобы не смотреть на Донхека. — Нам надо идти. Бубнит Марк. — Скоро самолет. И он проходит мимо, стараясь не касаться Донхека вообще. Донхеку требуется некоторое время на осознание того факта, что Марк заткнул ему рот. Ага, заключает Донхек, вот значит как. Это больно; ощущение, будто кто-то проник в грудь и сжал в кулак его упрямое сердце, сжал крепко и грубо, а затем вырвал из груди для того, чтобы растоптать и причинить боль. Донхек где-то читал, что, когда человек подвергается сильному эмоциональному потрясению, сухожильные хорды — или, говоря простыми словами, сердце — могут и в самом деле разбиться, разорваться пополам. Разбитое сердце в буквальном смысле. Он хочет знать, достаточно ли этого, чтобы вывести его из душевного равновесия и, наконец, убить. И грустно, и смешно. Он посмеивается. Марк Ли идиот, говорит про себя Донхек, пряча руки в карманы, чтобы никто не увидел, как они дрожат. Частично злой на самого себя, частично злой на Марка, он думает, что Марк Ли идиот и ясно как божий день, что он не заслуживает мальчика, прекрасного как я. И Донхек не может сдержать улыбки, потому что он может быть хорошим лжецом, но уж точно не сможет обмануть себя.