Тощая сучка

— Кстати. Говорит Юкхей с коленок Донхека, на которые положил голову. Вот уже четвертый час они проводят за просмотром какой-то корейской дорамы, что, по словам Юкхея, ему очень полюбилась. — Ты... На секунду он мешкается, пытаясь собрать мысли воедино и сформулировать предложение на неродном языке. — Ты кажешься... грустным. Последнее время. Донхек делает глубокий вздох, настроенный отрицать обвинение, но Юкхей выпрямляется и смотрит в упор. Донхек лжец, и все же он не может заставить себя солгать Юкхею. — Немного. Вопреки своим первым порывам отвечает Донхек. — Прости. — Почему ты извиняешься? Юкхей хмурит брови. — Я.. я, должно быть, напугал тебя тогда. — Ничего меня не пугает. Говорит с полной серьезностью. — Я просто немного волновался. Только немного! Но сейчас тебе уже лучше. Юкхей поглаживает Донхека по плечу. Сразу по возвращению в общежитие Юкхей обернул Донхека в шаурму из одеяла, самую малость туго и самую малость далеко заходя за подбородок, отчего самую малость было тяжело дышать, но Донхек лишь смеялся и не сопротивлялся. Донхек пожимает плечами, Юкхей же спрашивает: — Почему ты грустишь? Донхек замирает. Размышляет над тем, нормально ли будет рассказать Юкхею о всех тревогах, что пожирают изнутри. О всех тех метаниях, о всех тех мелочах, что последние месяцы заставляли в одиночестве плакать в ванной. Но он трус. И поэтому шепчет: — Ты когда-нибудь... любил человека, который не любил тебя в ответ? Понимание проскальзывает в выражении юкхееского лица, и он чувствует, что лучше не просить Донхека вдаваться в подробности. — Конечно. Отвечает осторожно, смотрит на Донхека испытывающим взглядом, от которого тот ёжится. — Но... Его голос медленный. Мягкий. — Мне кажется, не так, как ты. Донхек не может сдержать горькую улыбку. — Это было ожидаемо. — Знаешь. Говорит он и позволяет Донхеку дотянуться до пальцев, перебирая их. — У меня был друг... в Гонконге. Очень хороший друг. Который сказал... Он запинается, подбирая слова. — Который вроде бы любил меня. Решает остановиться на такой формулировке. — Или, по крайней мере, которому я сильно нравился. Донхек широко распахнутыми глазами смотрит на старшего. — Как ты узнал? Она сказала тебе? — Он сказал мне. Сердце Донхека пропускает удар. Он. — Мы были... пьяными, развлекались. Он поцеловал меня. А потом признался в своих чувствах. Юкхей улыбается, оживляя в памяти воспоминания, и запрокидывает голову, ложась на диван. — И что было дальше? Донхек говорит шепотом — шепотом, потому что обычная речь сейчас кажется чем-то неправильным, потому что боится ответа, который может последовать. Юкхей медленно делает вдох. Выдох. — Я поблагодарил его. Было... лестно. Но он не нравился мне в этом смысле. Юкхей поворачивается к Донхеку. — И я был напуган. Не хотел терять друга. Я думал, что по отношению к нему будет куда более... жестоко давать ложную надежду. Я сказал, что не могу любить его так, как он того хотел, но я по-прежнему хотел оставаться его другом. Юкхей проводит рукой по лицу, и Донхек буквально может ощущать ту досаду, те усилия в борьбе за правильно подобранные слова, за то, чтобы правильно рассказать историю. — Я... Я сказал, что оставлю выбор за ним. Я хотел быть друзьями. Если он не согласится, я расстроюсь, но приму это. Донхек поражён. Сердце ускоряет темп — история находит слишком большой отклик. Он знает, что даже если расскажет о своих чувствах, Марк его отошьёт. Высмеет. Будет воплощением панической неловкости. Донхек считает, что Марку не присуще то чувство такта, которое есть у Юкхея. — Что он сказал? Спрашивает Донхек. У Юкхея на губах ностальгическая улыбка. — Он немного поплакал и сказал, что я жестокий. Отвечает. — А потом сказал, что все ещё хочет остаться друзьями. — Вы остались? Друзьями, я имею в виду. Спрашивает Донхек. — Да. Юкхей немного посмеивается. — По началу он жутко стеснялся. Изо всех сил старался вести себя естественно. А потом мы перестали общаться, я считаю, ему было тяжело находиться в моем окружении. Порой, когда я думал об этом, оживали не самые радостные чувства. Но со временем стало лучше. Мы снова стали друзьями. Я думаю, причина в том, что он, наверное, переборол свою влюбленность. Тяжело быть другом с тем, кто тебе нравится. Донхек сжимает руку Юкхея. — Очень благородно с твоей стороны. Говорит он. Слова застревают в горле. — Что ты имеешь в виду? — Я думаю, что ты все сделал правильно. Ты гораздо более... хороший, чем я себе представлял. Юкхей улыбается немного по-детски. — Спасибо, Хэчан. Донхек кладет голову Юкхею на плечо. — Я рад, что ты рассказал мне эту историю. Признается. — Мне кажется, ты довольно крутой парень. — Ты тоже. Приподнимает уголок губ Юкхей. Юкхей смотрит на него, такой яркий и улыбчивый и ох-такой-черствоски красивый. Внезапно Донхек ощущает неподдающееся объяснениям волнение. — Я отлучусь в уборную. Он заикается, говорит прерывисто и нервозно. — Будь осторожен. Бодренько отзывается Юкхей. — Если снова закружится голова, ты только крикни, и я спасу тебя. Донхек смеется. — Само собой. Юкхей озорно похлопывает по бедрам Донхека, когда тот встает, направляясь в ванную. Стоя лицом к лицу со своим отражением в зеркале Донхек хмурит брови. Щеки горят то ли от волнения, то ли от температуры. Он надеется, что дело в последнем. Теперь же, когда появилась возможность отдохнуть, Донхек чувствует себя куда лучше. И если не брать монотонную пульсацию в районе висков, то он и вовсе хорошо справляется. Ровно в тот момент, когда брызгает водой на лицо и собирается вернуться в гостиную, он слышит, как открывается и закрывается входная дверь. И затем: — О, Лукас? А ты что здесь делаешь? Это Марк. Сердце Донхека уходит в пятки, сам он издает неловкий писк, прежде чем снова запереть дверь в ванную. Оставляет себе возможность подслушать. Он знает, что если выйдет сейчас, Марк в очередной раз пронесется мимо. — Ничего особенного. Донхек слышит Юкхея, голос лишь немного приглушен из-за закрытой двери. — Просто зависаю с Хэчаном. Короткая пауза. — Донхек? Спрашивает Марк, и вместе с этим повисает напряжение, которого прежде не было. — Ага. Ответ Юкхея звучит довольно живо. — Мы смотрели дораму, но сейчас он пошел в туалет! И прошло уже прилично времени — наверное, срет. У Донхека воздух перехватывает. — Юкхей. Шипит он. Это отвратительно. — Фу, Юкхей. И конечно же Марк будет орать с этого. А следом. — Или. Говорит Юкхей, и Донхек едва ли не слышит по голосу, как тот хмурится. — ... Надеюсь, он не упал снова в обморок. Может мне пойти проверить? — Снова? Переспрашивает с вызовом. Резкость, которую Донхек совсем не ожидает услышать, заставляет сделать напуганный непреднамеренный шаг назад. — Какого хрена ты имеешь в виду, говоря упал в обморок снова? — А, ну да. Я увидел Хэчана в студии и, короче, захотел поздороваться. Я и пошел сказать привет! Он обернулся, когда я зашел, а потом отключился. К тому же у него высокая температура. Думаю, он измотал себя. Поэтому я принес его сюда! На долю секунды воцаряется тишина. — Подожди. Звучит так, будто Марк цедит сквозь зубы. — Он отключился, а ты не додумался сказать об этом кому-то еще? Сказать менеджерам? Повезти его в больницу? У него жар, Юкхей, чем ты блять думал? — Эй. Нотки легкости в голосе Юкхея бесследно растворились. Донхек уверен, что никогда прежде не слышал у него настолько стального тона. — Донхек сказал, что он не хочет. — И слушаться его не есть лучшей идеей, Боже, Лукас! Сейчас Марк почти срывается на крик. Донхеку кажется, что он вот-вот заплачет. Беспомощно ощущает, как на глаза наворачиваются слезы. В горле застряет ком ужаса. Что-то подсказывает, что дело не в температуре, а наполненный гневом голос Марка почти приводит к панике, заставляет выворачиваться наизнанку. — Ты даже не видел его. Срывается Юкхей. Донхек не слышал, чтобы Юкхей говорил настолько раздраженно, никогда. — Казалось, будто он готов был тут же заплакать, ясно тебе? Он выглядел таким уставшим, Марк. Он выглядит уставшим. Ты когда-нибудь... ты когда-нибудь обращал внимание? Юкхей переходит на английский. — Он грустный, Марк. Повисает молчание, и пусть Донхека разделяет расстояние в коридор, он может сказать, что это молчание сопровождается напряженностью. — Что ты имеешь в виду под грустным? — Именно то, о чем ты подумал. Юкхей возмущен. Он заикается от скорости, с которой говорит, вставляет английские слова в предложения, пытаясь соединить их воедино. — Он измотан. Он пашет как лошадь. Он заболел, а в добавок ко всему он не знает, что делать, когда ты полностью его игнорируешь — и нет, опережая твой вопрос, он ничего не говорил, но все и без этого видят, как ты груб по отношению к нему. — Я не груб. Перебивает Марк, и то, как в штыки он воспринимает, почти ранит. — Нет, ты груб с ним, и тебя не волнует, как это на нем отражается. — Ты не понимаешь, Лукас- — Мне не нужно понимать, чтобы видеть, что ты или фигня, произошедшая между вами, ударяет по нему! Он устал, и он болен, и он настолько грустный, и никто не понимает этого, никто не пытается даже проявить заботу. Я побыл с ним всего один вечер, и он такой хороший, но никто не замечает- — Юкхей. Донхек сам не осознаёт, как открывает дверь в ванной и заходит в гостиную. Он стоит, обхватив себя руками, будто пытаясь защититься. — Пожалуйста. Вздыхает и закрывает глаза. Что-то внутри на грани, чтобы заплакать, на грани, что бы разорваться. На секунду он замолкает, дабы собраться с силами. — Прекрати. Достаточно. Марк смотрит на него, хмуря брови. — Донхек. Начинает он, и голос звучит до того растерянно, и вся злость, бушевавшая в нем, уступает место плохо скрываемой боли. — Прости. Донхек извиняется, прерывая на полуслове, и пытается выдавить из себя улыбку. Выходит больше похоже на кривляние. Он весь дрожит. —Юкхей... Юкхей не имел этого в виду. — Какого черта я не- Рычит Юкхей, но Донхек глядит на него широко распахнутыми глазами, моляще. Юкхей закрывает рот, угрюмо плюхается обратно на диван, скрещивает руки на груди. — Не переживай об этом, Марк-хен. Даже для его ушей собственный голос звучит слишком высоко и тонко. Останься он здесь хоть ещё на мгновение — может зареветь. Поэтому он делает то, в чем хорош. Он убегает. — Донхек! Слышит произнесенное в унисон Юкхеем и Марком, но закрывает дверь на замок. Сердце барабанит по грудной клетке, сам же он где-то на периферии подавленности и униженности. Он опускается на пол и прячет лицо в коленках. Думает о том, что Юкхей заметил, и маленькая, ничтожно маленькая его часть ощущает крошечную радость. Радость за то, что хотя бы кто-нибудь знает — знает, что он разваливается на части, терпит крушение. Он знает, что это знание является обузой. Знает, что он сам является обузой, но в глубине души, глубже пережитого унижения, глубже столь неловко обличения, он чувствует облегчение. Возможно даже некое удовлетворение. Ведь кто-то заметил, в конце-концов. Для него это своего рода открытие, и Донхек смущён своими мыслями. Он эгоист, он знает. Он эгоист и безнадежный глупец, и последний шут. Он жалок. Вполне понятно, почему Марк игнорирует его — будь он на его месте, поступил бы так же. С каких пор он стал таким слабаком? — С вечности, наверное. Шепчет Донхек, начиная смеяться. Это больно. Донхек начинает привыкать к боли.