Тощая сучка

Все начинается снова. Каким-то образом грусть, меня-ничего-не-колышет-настрой уступают место разочарованности, снова, и Донхек смотрит на себя в зеркало и видит все это, снова. Это не та необъяснимая печаль, что одолевала его прежде, что заставляла чувствовать себя бесполезным, уставшим и унылым; теперь же это неприятное ощущение пребывания в своем собственном теле, неприятное ощущение от своего внешнего вида, от наличия мягких ручонок и живота, от ощущения, что он прибавил в весе и не удосужился с этим разобраться. Как же херово. У него по-прежнему температура, по-прежнему сопливый нос и опухшие глаза; Лукас ушёл в общежитие NCT U, и Донхек не знает, как теперь быть, ведь он один, снова. Марк... Марк не считается. Пусть он и находится в общежитии, по факту можно сказать, будто его и не существует вовсе, ведь позволил Донхеку так легко убежать. Донхек так чертовски устал. У него нет той бесстыжей напористости, которая бы позволила умолять себя поговорить с Марком. Он не может... не может справиться с этим нескончаемым отторжением. Признание важно Донхеку как воздух. И несмотря на славу, несмотря на бесчестное количество фанатов, признание, которое он получает, не то. Ему все равно, что говорят фанаты — ладно, ну, не совсем верно сказано — он не может принять на веру их слова, возможно. Он просто хочет, чтобы кто-то, кого он знает... кого уважает, сказал ему, что он хорошо справляется, что он невероятен. Он хочет, чтобы все это прекратилось. Донхек не понимает своих безостановочных перепадов настроения, того, что иногда он ощущает себя нормальным — будто все переживания не более чем пережитки прошлого — или же, как сейчас, большую часть времени мечется между тем, что ему плевать на все, и тем, что все плюет на него. Он хочет, чтобы мир остановился, дал перевести дыхание, собрать мысли в кучу, прежде чем они навеки исчезнут. Почему он ощущает себя настолько грустным? Он отвечает за создание настроения в NCT, а как сейчас ему заставлять других смеяться, если сам едва ли может выдавить улыбку? Это замкнутый круг. Он грустный, поэтому не может делать то, что от него ожидается, и это дает еще большее ощущение бесполезности, а следовательно, еще большее ощущение грусти. — Бесполезный. Выплевывает Донхек в свое отражение. — Бесполезный, блять. — Донхек? Что. Это Марк, звучащий до странного отстраненно по ту сторону двери в ванную, и у Донхека мельком проскакивает мысль о смерти. — Что? Донхек издает писк, и его голос почти ломается. Он дрожит как осиновый лист, пальцы рук похолодели. Следует небольшая пауза. И затем Марк говорит. — Открой дверь. — А что, если я не хочу? Отвечает саркастично, по ходу дела начиная паниковать, ведь глаза воспаленно-красные, нос сопливый и губы распухли от лихорадочных слез. Он осточертело трет лицо, но этим лишь усиливает покраснения. — Мне плевать. Бурчит Марк. И почему Донхек не может понять, о чем он думает? — Открой эту гребаную дверь, Донхек. Донхек судорожно стонет, он обязан обуздать истеричные всхлипы, готовые вырваться из груди. — Уходи, хен. Голос едва уловимо колеблется. Он молится на то, чтобы Марк не заметил. — Не уверен, улавливаешь ли ты, но я не в настроении. — Донхек. В этот раз выходит жестко. Будто Марк настроен абсолютно серьёзно — подобный тон появляется крайне редко, пускает холодок по спине. Он открывает дверь, глаза устремлены в пол, голова склонена. Ему так стыдно. Повисает молчание, и Донхек ненавидит такие моменты. Он с вызовом воззревает на лицо Марка, ожидая найти намек на разочарование, намёк на раздражение, но... Вместо этого он видит Марка с широко распахнутыми глазами, удивленного, с приоткрытым ртом. Неуловимая эмоция проскальзывает на лице, что-то похожее на сожаление. Он не может выносить жалость в марковых глазах. — Что? Донхек огрызается — защитная реакция. Он знает, что закрывается в себе, но не может перестать отстраняться. — Ты хотел, чтобы я открыл дверь. Я это сделал. Что дальше? — Хек... Марк сопит растерянно, и Донхек ненавидит ощущать на себе этот взгляд Марка — будто Донхек маленький раненый зверек, за которого он должен взять ответственность. — Ох, Донхек. Голос вырывается взволнованный и теплый; Донхек не слышал его таким неделями. Донхек сам не понимает, как глаза наполняются слезами. — Подожди, Хек, нет, почему ты плачешь? Марк паникует, бесцельно махая руками, как бы не зная, как подступиться. — Нет, остановись, это не честно. Марк заикается, резко подается вперед и обнимает Донхека за плечи. Донхек зарывается Марку в шею, уже всхлипывая. — Перестань. Лепечет. — Пожалуйста, Хеки, пожалуйста, перестань плакать. — Перестал, если бы мог. Донхек во всю заходится плачем, по-прежнему утыкаясь в маркову шею. Он прижимается крепче, кладет руки Марку на спину. Как же давно это было в последний раз — Донхек даже не хочет отпускать его. Он так сильно скучал по Марку, а сейчас он здесь, стиснутый в его руках, и боль от того, что был избегаем, вдруг становится острее. Марк такой теплый, такой сильный в его объятиях. — Донхек. Шепчет Марк нерешительно, с сожалением, и поднимает руки выше, треплет Донхека по волосам. И здесь не нужно никаких слов. — Заткнись. Донхек произносит. — Заткнись, заткнись, заткнись. Он плачет надрывисто, едва ли может дышать, и Марк стоит рядом, служит опорой, сжимает почти до боли; Донхеку интересно, найдутся ли в Марке силы физически сохранить его целым, остановить от распада на части. А затем ‘заткнись’ переходит в ‘прости меня’, и Донхек хочет, чтобы он был лучше, хочет не быть Ли Донхеком, но быть кем-то выдающимся, кем-то, кто не чувствует вечно на плечах тяжесть всего мира. Марк долго молчит, руки покоятся у Донхека на затылке, прижимая того к своему плечу. Он ждет, терпеливо и с тихим сожалением, пока плач Донхека не стихает, а всхлипы не сменяются сбивчивым дыханием. — Хек. Понижает голос до шепота. — У тебя все еще температура. Донхек закрывает глаза и кивает. — Угу. Шепчет в ответ.

~

— Почему ты не сказал мне? Спрашивает Марк позже, когда они уложились в донхекову кровать, бедром к бедру, плечом к плечу, пересматривали Ванпис. — Донхек, ты не должен держать такие вещи в себе. Марк звучит обиженным, практически преданным, и Донхек сжимает ладошки в кулаки. — Ну, если честно. Бубнит Донхек. — Я сказал Юкхею. Марк смотрит пронзительно. — Ли Донхек, ты знаешь, о чем я говорю. — Слушай. Донхек вздыхает. — Чего ты хочешь от меня? Чтоб я вывернул перед тобой душу наизнанку? Мне жаль. Но у меня колоссальное перенапряжение. Можешь ли ты хотя бы... постараться не давить на меня? Марк, ты мой лучший друг. Но ты игнорируешь меня неделями. Я пытался поговорить с тобой, правда пытался. Но ты решил не давать мне такого шанса. И я не виню тебя — но ты не можешь ожидать от меня желания рассказать все, когда сам едва ли даешь шанс извиниться. Это в прошлом, Марк. Я знаю, что вел себя дерьмово. Я пытался просить прощение. Ты не позволил. Мы уже это проходили. Марк некоторое время только сконфуженно открывает и закрывает рот. — Донхек. Внезапно он морщится. — Прости меня. Он произносит. — Я... не хотел — нет, не то. Я... извини, что игнорировал тебя. Это я виноват. После того, что ты мне сказал... Я хотел сделать тебе больно. К удивлению Донхека, Марк смотрит на него безропотно, щеки будто окрашены румянцем стыда. — Все нормально. Говорит Донхек и пожимает плечами. — Я нес херню. Марк безмолвно глядит на Донхека, брови сведены, а затем движется вперед, кладёт руки на плечи и прижимает к себе. — Мы оба такие идиоты, ну. Говорит он и улыбается. — Не могу поспорить. Донхек посмеивается. — Но. Улыбка сходит с лица Марка. — Ты же не можешь быть настолько расстроен из-за нашего... скандала, правильно? Было ли что-то ещё? Донхек смотрит в упор. Было столько всего. — Было. Неуверенно сознается. — Но не переживай. Мне стало лучше, когда я как неудачник поныл перед тобой. Последняя часть предложения сказана с насмешкой, планировалось, что это Марка заставит рассмеяться, но заставило лишь сильнее хмурить брови. — Что это было? Донхек замирает. Обдумывает возможные варианты: есть шанс признаться Марку во всем — но какой ценой? Это слишком неловко, и Донхек не совсем готов раскрывать сердце. Может он доверять Марку? Парню с широкими глазами, надутыми губками и лицом, выражающим крайнюю заинтересованность. Он должен сказать ему хоть что-то. — Я запутался. Робко начинает Донхек, вытягивая из себя слова. — Запутался... в себе. Дыхание колеблется. — Я думаю... Сердце раненой птицей бьется в груди, а голова от страха кружится настолько, что он может потерять сознание. — Что мне нравятся парни?