Тощая сучка

После этого что-то едва заметно меняется. Возможно причина в том, что Марк все ещё ходит унылый из-за только недавно разбитого сердца. Возможно причина в том, что Донхек просто параноик. Но Марк замыкается в себе — без пренебрежения, но с отстранённостью — и Донхек понимает, что сейчас ему тяжело быть тем, кто всегда подкалывает старшего. Он не знает, что делать. В нем одновременно бушует столько всего, иногда Донхек не знает, как даже находит время, чтобы волноваться — но он не спит посредине ночи, а мысль за мыслью, тревога за тревогой накрывают его в хаотичном порядке, и он обнаруживает себя скачущим от тем вроде NCT к Марку, а потом от ненависти к себе к чувству голода и раздражительности, а потом от ревности к Коын к суждениям, а не беспросветный ли он идиот, к размышлениям о способах саморазвития, а потом к размышлениям, стоит ли оно вообще всего этого. Донхек понимает, что прячется под одеялом с телефоном в руках и яркостью экрана опущенной до минимума, чтобы не разбудить Джехена. Он читает онлайн форумы — о катарсисе и помощи самому себе, о том, как ведение дневников снимает напряжение. Он садится ровно. Есть ли у него блокнот? Да, есть. Слишком ли опасно писать в дневнике, который он может засунуть куда-то в общежитии и тогда в один прекрасный день кто-то из участников найдёт его и прочитает? Только мысль о подобном заставлять его сердце бешено стучать. Но. У него есть телефон. Он практически целиком и полностью личный — учитывая, конечно, что его никто не украдёт или взломает, а это риск, на который приходится идти каждому айдолу. И хотя он только начинает, Донхек думает, что это была не такая уж и плохая идея. Открывает заметки и вглядывается в желтизну искусственных страниц. С чего он должен начать? Он печатает: Дорогой дневник. И тут же стирает, потому что Боже это звучит по-ублюдски. Он делает глубокий ровный вдох. Это должно помочь, пытается он сказать себе. Это должно помочь ему справиться. Так что он начинает снова: Я пишу это, потому что хочу высказать все, что у меня накопилось. Да, вот это уже, не без толики удовлетворения думает он, хорошее начало. И словно кто-то щёлкнул выключателем — слова льются из него стремительным потоком, как если бы он очистил затор. Его пальцы летают по клавиатуре. Я знаю, что никто кроме меня не прочитает, и что я вряд ли в будущем кому-нибудь это покажу. Это хорошо. Просто зная, что оно хранится здесь, что я написал это, что, фигурально, изложил мысли на бумаге... является своего рода отдушиной. Или надеюсь, что будет ею. Возможно я продолжу вести дневник. А может и нет. Но сейчас я здесь лицом к лицу с ним, и, наверное, надо начинать. Я где-то читал, что полезно уметь разложить все по полочкам, думаю, сейчас самое время это сделать. Стоит ли мне расставить свои переживания от самых удушающих к наименее существенным? Звучит неплохо, вот только я не знаю, что именно тревожит меня сильнее. Кажется, будто меня тревожит все, и я вымотан. Я ведь айдол. Я подросток, у которого есть работа и который больше не ходит в школу. Такое ощущение, что постоянно нужно выполнять много дел и это невьебенно истощает, но потом я осознаю: это и есть то, что зовётся страстью? Я уже не знаю. Я не могу сказать, осточертело ли мне быть айдолом или я просто теряю мотивацию или что вообще происходит, но все кажется таким бессмысленным и иногда я задаюсь вопросом, а стану ли я снова нормальным. Иногда мне кажется, что я был нормальным беззаботным ребёнком, который неожиданно проснулся ненавидящим в себе все и утопающим в боли. Написанное здесь заставляет чувствовать себя олухом, ну или королевой драмы, как называют меня остальные мемберы. Дело вот в чем: я не хочу делать ничего. Я сижу и жду, что вещи магическим образом сами собой уладятся, а затем ничего не происходит, и я плошаю, я барахтаюсь в жалости к себе. Но не могу заставить себя что-то сделать. У меня стресс, у меня неодолимая усталость. Я кажусь себе ЖИРНЫМ. Я смотрю на себя в зеркало и все, о чем могу думать, это то, как отвратительно я выгляжу и да, иногда я смотрю и думаю, что в этот момент я выгляжу хорошо и любуюсь собой, но потом это проходит и я снова становлюсь мерзким. Что это вообще значит? Что со мной не так? И мне так блятски стыдно за то, что я это чувствую. Я слишком безучастный. Я слишком эгоистичный. Я столько времени трачу, думая обо всех вещах, в которых я неудачник — прямо как сейчас, пожалуй, ведя этот тупой дневник, который никто не прочтет — расставляю неверные приоритеты (такие как не быть обузой для NCT) и начинаю плестись позади. Это как делать шаг вперёд и два шага назад. Как будто стоишь в океане во время прилива, получаешь волной по лицу и уходишь под воду, потом тебе удаётся выбраться на поверхность, чтобы сделать вдох, но тут надвигается еще одна волна и она В ДВА РАЗА БОЛЬШЕ, и тебя снова прилаживает к земле прежде, чем успеешь пожаловаться на свою участь. Я ненавижу это. Какой толк от всего этого стресса? Я продолжу быть частью NCT, продолжу жить свою ничтожную жизнь. Может через шесть месяцев этот промежуток времени не будет ничего для меня значить. Сейчас же я не могу представить, что буду чувствовать что-то помимо разочарования, когда буду оглядываться на самого себя. Зачем ты тратил столько времени на извинения? Зачем я существую, если не имею мотивации добиться чего-либо? Куда пропала моя страсть к выступлениям? И притом. Есть ещё Марк. О Боже, этот идиот. Я, должно быть, отвратительный человек, раз счастлив от того, что они с Коын расстались. Так гадко с моей стороны радоваться, но я ничего не могу с собой поделать. Он мне нравится, и я не хочу заставлять себя его отпускать. Мы были в ссоре и после помирились — и это было большим облегчением, аж смешно, насколько сильное влияние Марк на меня оказывает — я рассказал, что мне нравятся парни, что не является даже половиной от всей правды, но я был до смерти напуган, а Марк был примерно так же удивлён, потому что как ему не быть. И потом когда он обхватил ладонями мое лицо и сказал что никогда не изменит своего отношения ко мне думаю я любил его в тот момент буквально до боли сильно. Я люблю его. Я люблю его я люблю его я люблю его я люблю его Донхек не замечает, что дрожит, пока не понимает, что экран стал слишком нечетким, что Донхек окончательно разбит, а руки трясутся настолько, что он не сможет печатать, даже если бы попытался. Господи. Господи, что, черт возьми, с ним происходит, почему он выжат до состояния, в котором не похоже, что может дышать. Ладно. Ладно, он не ожидал, что запись мыслей в дневнике возымеет такой сильный эффект. Донхек закрывает приложение и блокирует экран. Экран гаснет, и Донхек зажмуривает глаза, сосредоточиваясь лишь на приведении дыхания в норму. Это не паническая атака, но сердце бешено стучит в груди в перемешку со страхом, облегчением и толикой тревоги. Донхек удивляется, а не отбрасывает ли он все свои переживания в сторону и сосредотачивается, по иронии судьбы, на том, что в данный момент кажется наименее важным — на его нелепом краше на Марка. Он думает, что это наверняка защитная реакция. Просто ужасная реакция, что уж там. Конечно, не все так четко и однозначно. Он не одержим... просто симпатия к Марку — в этом контексте безответная —является для него событием счастливее, чем репетиции, чем рассматривание себя в зеркале с чувством омерзения, чем невозможность заснуть по ночам. Он осторожно садится и отодвигает одеяло. Свешивает ноги с кровати, вслепую нащупывает мягкие тапочки Джехена, которые намеревается украсть, и полностью встаёт. Удостоверившись, что делает все достаточно тихо, чтобы не разбудить Джехена, Донхек выскальзывает из их комнаты и движется по направлению к гостиной. Как правило мемберы NCT сном не пренебрегают — или, как минимум, расходятся по комнатам в разумное время — но сегодня Донхек не одинок в бессоннице. На диване за просмотром телевизора сидят Джонни с Марком. Донхек бросает взгляд на часы за телевизором — почти три утра, и по каким-то причинам Джонни, полностью одетый, в джинсах и футболке, по-домашнему развалился на всю длину дивана, а Марк, поджав колени к груди, свернулся на полу. Они не замечают Донхека, а тот не может удержаться, замирает и всматриваться, как Джонни ведёт рукой по волосам Марка, его шее и плечам — движение словно созданное для того, чтобы дарить уют — и Донхек хмурит брови и эгоистично грезит, чтобы именно он был тем, кто находится с Марком рядом. Он больше не хочет быть тем, кому необходимо утешение. Он хочет покончить с этим и стать кем-то сильным, кем-то, кто может уверенно заявить Марку, что боль со временем пройдёт и что кому вообще нужна дурацкая девушка, хах, если у тебя есть такой крутой друг как я и после этих слов не быть затянутым в водоворот собственных тревог. А после он думает, что даже когда утешал Марка, не переживал за него по-настоящему, и сейчас он не уверен, способен ли в принципе любить самоотверженно. Он всегда приплетает к Марку себя — как ему было приятно то, что Марк с Коын расстались; и как он ощущал вину за то, что ему приятно, что они расстались; и как он эгоистично мечтал, чтобы Марк нуждался в нем, когда грустит; и как он хотел, чтобы Марк был счастлив, потому что это делает его самого счастливым; и как он хотел, чтобы Марк говорил, что он хороший и заслуживает быть любимым, и как он хотел, чтобы Марк любил его в ответ. Это насущная потребность, открытая рана, которая кровоточит и пульсирует наряду с сердцем, что даёт сбои. Любовь не должна быть эгоистичной, думает Донхек, правильно? И во всех фильмах, книгах, любовных историях, что длиною в вечность, она не кажется таковой. Любит ли Донхек Марка? Он не знает. Как и Марк, он всего лишь ребёнок, и возможно со временем чувства пройдут, но в данную минуту эти самые чувства кажутся горой, на которую нужно взобраться, вот только Донхек никогда на горы не взбирался, ему по силам лишь холмы, и одна лишь мысль о том, куда идти из отправной точки, заставляет его грудь сжиматься в панике. Донхек кусает губу, смотрит на затылок Марка и профиль Джонни. У Джонни лицо открыто и спокойно, глаза полуприкрыты и выглядит он так, будто сейчас провалится в сон. Марк сидит ссутулившись, с опущенной головой, а шея представляет длинную полосу голой кожи и выпирающих позвонков, и Донхек ослеплен неожиданным желанием укусить — зубами поставить метку на обнаженном участке, ощутить на языке вкус марковой кожи. Желание, завладевающее им на долю секунды, секунды, на которую в животе изливается жар, отступает, а Донхек остаётся сидеть на тлеющих углях с чувством смущения, за которым последует вина и ненависть к себе. Он не может заставить себя вклиниться к этим двоим, потому что его присутствие только нарушит тишину, хрупкий баланс, установленный между Марком и Джонни, их телами и освещенными тусклой подсветкой экрана лицами. Он на пятках разворачивается и осторожно возвращается в их с Джехеном комнату. Джехен спит, не посапывая, а глубоко дыша; Донхек забирается под одеяло и ворочается, пялится в потолок. Теперь, почему-то оказавшись слишком взволнованным для того, чтобы возвращаться к мыслям о потери самообладания из-за электронного дневника, Донхек думает о сидящих в гостиной Марке и Джонни. Он закрывает глаза и сквозь сомкнутые веки видит Марка, видит его поджатые колени и руки, что эти колени обхватывают, склоненную голову и вьющиеся на затылке волосы. Его шею, такую длинную, тонкую, бледную, и изгибы локтя, и узловатые пальцы. И жар возвращается, снова заполняя нижнюю часть живота, и Донхек зажмуривается, чувствует, как дыхание становится неглубоким и прерывистым. Подрагивая, он сует руку за кромку трусов и пальцами обхватывает себя, вместе с беззвучным всхлипом прогибаясь от прикосновения. И его глаза по-прежнему сомкнуты, и он видит лишь Марка, по телу растекается горячее и тягучее удовольствие, оно приносит пьянящее, непередаваемое ощущение. Будто молния ударяет по коже, а по венам течёт ток. Он старается быть тихим — очень тихим — кусает левую руку, когда все достигает кульминации и извергается, а Марк за веками исчезает в белой вспышке. Он приходит в себя постепенно, сперва замечает прерывистое дыхание, капельки пота на кончиках волос, неприятную липкость на руке. Белизна удовольствия принимает оттенок неги. Он лежит обмякший, в состоянии полного ужаса, потому что назад дороги уже нет — все изменилось. Он использовал Марка как что — как картинку для дрочки? Сгорая от неловкости до кончиков пальцев, Донхек торопливо вытирает руку о футболку, которую затем бросает в корзину для белья и сменяет на чистую. Боже, как ему дурно. И дело не в том, что впервые дрочил — ему не двенадцать — но впервые на Марка, и сейчас, возможно, самую малость хочется умереть. Он заваливается на спину, снова пустым взглядом пялится в потолок и думает, крайне осознанно, над тем, чтобы забраться в пещеру и сдохнуть там от унижения. Естественно, что никто из группы о случившемся не узнает — Джехен все ещё спит — но это то, с чем ему придётся жить До Конца Его Дней. И как теперь смотреть Марку в глаза? Боже. Иметь краша ебуче отстойно. Отстойно, потому что выглядит это так, будто взрослые желания пробрались в сопливую влюбленность школьника, и Донхек не знает, должен ли чувствовать сейчас свой идиотизм, разочарованность или грусть или что-то ещё. Донхек обреченно выдыхает и резко переворачивается набок, натягивая одеяло до головы. Ему удаётся заснуть на чистом упрямстве.

~

Следующее утро обещало принести расписание попроще, вот только оказалось оно куда более выматывающим. К выходу We go up уже все готово, но через месяц должен выйти и Regular, поэтому Марк с Донхеком должны репетировать танцы для выступлений с камбэком We go up и оттачивать движения для записи клипа к Regular. И это если не брать в расчет, что день не задается с самого начала, ещё когда Донхек просыпается, видит перед собой склонившегося Марка, пытающегося его разбудить и, поскольку Джехен ещё спит, прикладывающего палец к донхековым губам. — Дэнс-практика. Шепчет Марк Донхеку, который начинает краснеть сразу, как осознаёт, что перед ним Марк, и пиздец, он же буквально четыре часа назад на Марка кончил. — Собирайся, мы выходим через полчаса. Донхек в ответ только моргает, изо всех-всех сил стараясь не покрыться румянцем слишком заметно. Марк, прищурившись, пристально смотрит. — Хек, все хорошо? Ты будто горишь. И после этого Донхек издаёт сдавленный звук. — Я в порядке. Удаётся ему выдавить из себя прежде чем отшвырнуть одеяло на Марка и рвануть в ванную, прежде чем старший успеет среагировать. О боже. О боже о боже о боже почему он сейчас паникует? Эта влюбленность далеко не в новинку. А вот кончать на него очень даже, подсказывает мозг. Донхек на мгновение задумывается над тем, чтоб впилиться головой в стену. Но вместо этого он включает воду и принимает холодный душ. — Возьми себя в руки. Яростно внушает. — Все должно остаться без изменений. Все и сейчас без изменений. Марк все так же вздыхает по Коын, поэтому возьми себя в руки. Боже, он ненавидит моменты проявления своей разумности. Конечно, он любит давать советы, вот только не любит им в действительности следовать. Большинство людей обладают здравым смыслом, но все меняется, когда дело касается их самих — в таких случаях разделения на логику и эмоции попросту не существует. И Донхек испытывает явные трудности с тем, чтобы не краснеть каждый раз, когда на Марка смотрит, потому что все, о чем может думать, это как бы того укусить и, возможно, поцеловать прямо в губы. Это проблема. К тому времени, как приём душа подходит к концу, Донхек просыпается почти полностью и чувствует себя более собранным. Марк сидит на кухне и ждёт Донхека, одетого в не по размеру худи и спортивки, а ещё смотрит своими большими обеспокоенными глазами. — Чувак, что это было? Твёрдо спрашивает Марк, протягивая Донхеку злаковый батончик. — Было что? Донхек отвечает обыденно, раскрывая батончик и откусывая небольшой кусочек. Слишком сладко. Это обычный злаковый батончик, так почему он такой сладкий; Донхеку претит одна мысль о том, что нужно его доесть. Но он кусает ещё, отдавая себе отчёт, что как только Марк повернётся спиной, батончик отправится прямиком в мусорное ведро. — Ты вёл себя очень странно. Говорит Марк, а после указывает на донхеково плечо. — Вода с волос капает на кофту. — О, спасибо. Донхек благодарит рассеяно и хватает чистое кухонное полотенце, чтобы пройтись им по голове. — Ты ведь не заболеваешь снова? Температура есть? Горло болит? Марк смотрит так искренне, глазами хлопает, и Донхек буквально ощущает, как от сладости этой картины у него начинает расти уровень сахара в крови. Он закатывает глаза. — Нет, мам, я не заболеваю. Я просто был уставшим. Блин, что за допрос с утра пораньше? Марк хмурится, и Донхеку почему-то кажется, что он сказал что-то не то. — Это не допрос. Бормочет Марк. — Просто волновался о тебе... Марк затихает и, о, только не это, только не этот взгляд побитого щенка. Донхек вздыхает. — Болван ты. Говорит он без грубости, но Марк поднимает голову и смотрит с обидой. — Спасибо за заботу. Но я в порядке, видишь? Можешь даже температуру измерить. Он берет руку Марка и подносит к своему лбу. Жара нет и, убеждаясь в этом, Марк заметно успокаивается. В порыве эгоистичной смелости Донхек слишком долго не может руку Марка отпустить. Этот момент кажется таким интимным. И Марк, кажется, не заметил, что он затянулся, но Донхек ощущает приятное тепло и лучшее из всех возможных удовольствие. — Идём тренироваться. Говорит Донхек, а Марк кивает. Это здорово, правда здорово, идти рядом с Марком холодным ранним утром, когда улицы все ещё тихие, а небо бледно-голубое. — Я скучаю по тебе. Неожиданно говорит Марк. Донхек замирает. Он открывает рот. Закрывает. Открывает снова, но удаётся выдать лишь: — А? Щеки Марка горят, ровным счетом как и уши. — Ну не знаю. Он бормочет. — Последние несколько месяцев мы вроде как были в ссоре, а вроде как делали вид, что нет — и я даже признаю, что виноват в этом — а потом была вся эта история с... Кадык поднимается и опускается, когда он сглатывает. — Коын. И мне кажется, будто у нас не было возможности по настоящему провести время вместе. У нас с тобой. С дримами. Я не хочу, чтобы мы отдалялись друг от друга, Хек. И Марк посмеивается неловко, будто сам не может поверить, что говорит. И это правда, в какой-то степени. Когда они впервые встретились, много лет назад, Донхек признает, что, скорее всего, был для Марка не более чем занозой в заднице — но время шло, они взрослеют. И Донхек понимает, что Марк прав: он не хочет терять лучшего друга только из-за того, что они два дурака, которые не могут все уладить. — Что ж. Донхек говорит медленно, мягко. — Если ты скучал по нашему общению, то... Думаю, мы можем прийти к своего рода договоренности. Он Марку озорно улыбается, а Марк сияет в ответ улыбкой, яркой и ребяческой, зачаровывающей. У Донхека сжимается грудная клетка, он едва ли может дышать, будто легкие наполнены гелием, и он вот-вот улетит в безграничное небо. Он тяжело сглатывает, заталкивая свою влюбленность поглубже. — Всегда знал, что ты простак. Донхеку даже удаётся острить. Марк пихает его локтем в бок. — Захлопнись. Ворчит Марк, и Донхек смеётся, запрокидывая голову назад. Он сдерживает себя от того, чтобы закинуть руку Марку на плечо, потому что этот момент слишком хороший, и он не хочет им рисковать, боясь, что руку скинут. Они делят на двоих уютное молчание. Донхек тихонько вздыхает и, улыбаясь, смотрит в небо, ощущая себя непривычно радостным. Ощущая легкость, которой не было месяцами — тот сковывающий страх, что Марк отвернется от него, оставит позади как все, что не заслуживает, чтобы за него держались, отступил. Понимание того, что Марк хочет быть рядом, что скучает, невероятно придаёт сил. Эгоистичный, эгоистичный — Донхек умеет любить только эгоистично — он не может сопротивляться облегчению, приступу головокружения. Донхек так давно не чувствовал себя нужным. Заслуживает он этого или нет, сейчас вопрос не стоит, одного понимания достаточно. Облегчение — удивительное явление, оно словно оазис в пустыне; И Донхек понимает, что глаза поблескивают от слез, когда он улыбается в синеву неба. Марк бесшумно идёт рядом. Если он и замечает странноватое сияние донхековых глаз, то не подаёт вида. Возможно дело в утренней прохладе. Возможно дело в ощущении, что они вдвоём последние люди на Земле. А может в том, что этот день чуточку лучше. Но почем-то переживания Донхека меркнут. Они не отдаляются, не рушатся, но становятся тем, о чем думаешь в последнюю очередь (есть вещи поважнее). И он будет довольствоваться тем, что имеет, ведь это уже маленькая победа. Некоторые дни лучше других, думает Донхек. И сегодня один из таких дней. Он улыбается — бесконечно счастливо.