Тощая сучка

Взгляд у Марка мрачный, и смотрит он так, будто Донхека не узнает. Примерно это Донхек ожидал, это ужасное отсутствие реакции, мучительный что-ты-блять-несешь пустой взгляд. Донхек почти уверен, что Марк не моргает целую минуту. Кожа зудит, впервые в жизни Донхеку кажется, что Марк его пугает. Чувствуя себя некомфортно, Донхек отводит взгляд и пялится вниз на свои коленки, крутит пальцы у края джинс, которые он задрал. Донхек ужасный человек, он должен им быть, Марк должен думать, что он сплошная головная боль, никчемный друг, который только и делает, что доставляет проблемы и страдания. Донхек буквально впивается взглядом в свои пальцы, настолько сильно, что глаза начинают гореть. Если он заплачет, будет винить то, что вовремя не моргнул. Его пальцы дрожат, даже когда он то и дело дергает потертые края джинс. Это было ошибкой. Ужасной, отвратительной ошибкой, и Донхеку хотелось бы, чтобы он вообще не открывал свой болтливый поганый рот. Он говорит заикаясь и краснея, но прежде чем у него появляется возможность подняться на ноги и бежать, куда глаза глядят, Марк хватает за запястье. Его пальцы холодны словно лёд. Голос Марка сердит. — Донхек. — Мм? Донхек снова смотрит на Марка, улыбаясь мельком. Это отточенная улыбка, та самая, которую он надевает для журналистов и фотографов; яркая и отрепетированная. Донхек думает, что он может обмануть любого, но не парня, сидящего напротив. Выражение лица Марка настолько серьёзное, что Донхек ощущает, как под этим взглядом дрожат его собственные уголки губ. Он находится в опасной близости к тому, чтобы разрыдаться, но ему кажется, что сегодня ночью он уже достаточно опозорился и без этого. Если заплачет, то можно на месте утопиться. — Прекрати. Говорит Марк. — Здесь только мы вдвоем. Прекрати… прекрати делать это. — Делать что? Улыбка выходит язвительной. — Я ничего не делаю. — Ты претворяешься, будто не говорил этого. Что ты… ты… Голос становится тише, брови нахмурены. Иногда он не может подобрать слов - результат обучения на двух языках - и он запинается, спотыкаясь о свою доброжелательность. Донхек не может решить, чего хочет сейчас больше: ударить Марка или поцеловать в уголок губ. Донхеку кажется, что он сходит с ума, бросаясь из крайности в крайность. Я хочу поцеловать Марка. Я хочу ударить его. Я хочу поцеловать его, я хочу схватить его за волосы, я хочу побить его, я хочу… — Что я ненавижу себя? Перебивает его Донхек. — Ну, да, есть немного. И ты не можешь меня винить за отсутствие желания обсудить это. Не самая приятная тема, знаешь ли. Он снова прерывает зрительный контакт, потому что трус. И если Марк продолжит смотреть на него так, сердце Донхека просто выпрыгнет из груди. Это трудно, и на мгновение Донхеку кажется, что, возможно, это тяжелейшее испытание, с которым он сталкивался в жизни, - открывать душу самому близкому человеку. Донхек это колкость и упертость, ограненная самоуверенностью и находчивостью, но ощущает он себя всего лишь позолоченной статуей, от которой отрываются золотые лоскуты, обнажая гнилую сердцевину. Он позволяет худшим сторонам себя стать явными, и, возможно, это станет точкой невозврата, после которой Марк наконец посмотрит на него с разочарованием и бросит навсегда. — Ты можешь… ты можешь объяснить мне… или… сказать мне… блять. Марк резко наклоняет голову и закрывает лицо руками. Какое-то время он сидит в таком положении неподвижно, злой и сердитый. Снова повисает тишина, и Донхек полностью растворяется в ней. В запахе хлорки, в прохладной воде, что едва уловимыми волнами то касается кожи, то отступает. В тепле, которое исходит от Марка. В напряженной линии Марковых плеч. Все это на какой-то момент замирает, прежде чем Марк вцепляется в свои волосы, раздраженно их дергая. — Блять, я просто ужасен в подобном. — Не твоя вина, что ты немного тупенький. Донхек сожалеет, стоит Марку повернуться и посмотреть на него. Сдержаться невозможно, Марка настолько легко дразнить, что это становится естественной защитной реакцией. — Не пытайся перевести тему и съехать от настоящей проблемы! Марк с укором тычет в Донхека пальцем. — Ты скользкий тип, вот ты кто. У Донхека не выходит сдержать улыбку. Боже, он обожает Марка, с его дурацкими странностями, например, заботой о чувствах кого-то настолько отвратительного, как Донхек. Марк Ли слишком хорош для этого мира, самый терпеливый лидер, милый, легко смущаемый, чудесный. Марк долго и обреченно выдыхает. — Мы можем вернуться обратно в номер? — Что, эта обстановка для тебя недостаточна хороша, чтобы поговорить по душам? Дохек бурчит. — Мы все равно здесь одни. Марк лишь сердито смотрит в ответ, пока Донхек не уступает. Донхек страдальчески вздыхает, откидывается назад и беззаботно пожимает плечами. — Хорошо, ладно, драма квин. Давай вернемся в номер. Ты должен понимать, что ради тебя я делаю исключение из правила. Я тебе не дешевка какая-то. Меня обычно не развести без романтического ужина при свечах, так что будь благодарен, Марк Ли. Донхек поглядывает на Марка краем глаз, губы изогнуты в дразнящей улыбке. Марк заливается краской, и он выглядит так, словно в голове прокручивает варианты, каким способом убить Донхека и как избавиться от тела. Марк взрывается. — Что? Что, черт возьми, ты несешь? Это не… не… Донхек закатывает глаза, хихикая. — Это просто шутка, невинный малыш. Идем. Он встает, проводит руками по ногам и опускает закатанные штанины вниз к щиколоткам. Когда он выпрямляется, Марк уже стоит и смотрит на него с нечитаемым выражением лица. Едва замечая, что Донхек смотрит в ответ, лицо Марка меняется. — Идем. Бормочет Марк и засовывает ноги в кроссовки, не развязывая шнурки и не надевая обратно носки. Воздух словно становится физически тяжелым, Донхек сглатывает, горло резко ощущается сплошной наждачной бумагой. Всю дорогу до номера он тащится за Марком, смотря ему в спину, и думает, а когда его плечи успели стать такими широкими? Донхек упустил что-то жизненно важное, настолько отстал, что, наверное, уже никогда не сможет нагнать. Донхек не заметил, когда и как Марк стал настоящим мужчиной — стал надежной опорой, на которую можно положиться. Донхек все еще барахтается в неизведанных водах. В лифте они продолжают молчать, Донхек забивается в противоположный от Марка угол. Он обхватывает себя руками и отчетливо представляет, как дно кабины лифта раскрывается и затаскивает его, до того, как ему придется посвятить Марка во все гадкие подробности. Как он должен рассказать Марку о том, что его собственное восприятие себя превратилось в полнейший бардак? Я ненавижу себя из-за уродской внешности и сплошных неудач в работе? За исключением времён, когда я не чувствую себя уродским, но потом наступают друге времена, когда я смотрю на себя в зеркало и не вижу ничего стоящего? Раньше я думал, что могу совершенствоваться бесконечно, но сейчас мне кажется, что я топчусь на месте и постепенно начинаю катиться камнем вниз к худшей версии себя? Я уверен, что влюблён в тебя, но от этого только больнее, потому что я знаю, ты никогда не будешь чувствовать то же самое, а я так и останусь мерзким и нелюбимым? Это смешно. Боже, Донхек мечтает оказаться где-угодно, но только не здесь и сейчас. Двери лифта разъезжаются; Марк тут же выходит, даже не глядя в сторону Донхека. Пропасть между ними ощущается сильнее, чем когда-либо. Донхеку кажется, что еще шаг - и он сорвется. Еще шаг - и он провалится в самую бездну. Это точка невозврата, Донхек уверен, это она. Он берет себя в руки и твердо ступает следом, вцепившись глазами в ковровые дорожки. Освещение в коридоре желтоватое и тусклое, Донхек рисует в воображении, как этот коридор становится бесконечным и тогда ему ничего не нужно будет говорить Марку. Видение обрывается как только они подходят к номеру. Марк по-прежнему хранит молчание, пока они заходят вовнутрь, и лишь сосредоточено хмурится, будто настроен предельно серьезно. Донхек снова мельком думает о том, чтобы развернуться и убежать, но ноги сами несут его к Марку, в комнату. Марк закрывает дверь. Бежать больше некуда. Донхек неловко мнется на месте, прижимая костяшки пальцев к губам и нервно теребя кожу. Он нервничает. Он, блять, так нервничает. Марк все еще не смотрит на него, и Донхек на гране истерики боится, что Марк заставит его начать разговор. Одна мысль об этом вызывает тошноту. Кажется, проходит вечность прежде чем Марк сдвигается с места, но на самом деле проходит максимум секунд двадцать. Старший снимает кроссовки, беспорядочно кидая их к двери, а затем падает на свою кровать. Донхек наблюдает, как тот садится, выпрямляясь, и скрещивает ноги. — Садись. Марк говорит и похлопывает рядом с собой. — Давай поговорим. — Мне кажется, что я иду на казнь. Фыркает в ответ. — Что? — Ничего, ничего. Он разувается и садится рядом с Марком. И не может даже взглянуть на него. — Ну. Начинает Донхек. — Что ты хочешь от меня услышать? — Я хочу, чтобы ты начал с начала. — Начала чего? Донхек огрызается. — Моего стремительного падения вниз? — Да. Марк звучит настолько серьезно, что это выводит Донхека из себя. — И я хочу, чтобы ты объяснил, что именно означают твои слова о том, что ты ненавидишь в себе всё. Я не понял. Донхек невольно поворачивается к Марку и сощуривается. — В смысле не понял? Не знаю, как для тебя, но для меня звучит вполне исчерпывающе. Марк немного краснеет. — Я не знаю. Просто ты… ты всегда кажешься таким уверенным в себе. Я имею в виду… с самой нашей первой встречи в детстве, еще тогда ты всегда бесил, но знал, чего хотел… — Ну спасибо. Донхек говорит саркастично. — Правда. Спасибо. — Ты понимаешь, что я пытаюсь сказать. Хнычет Марк. — Да-да. Донхек откидывается назад, всем телом опираясь на руки. — Ты же знаешь, я хорошо притворяюсь. Люблю драматизировать, кричать и веселиться, но иногда мне кажется, что груз всеобщих ожиданий слишком велик и я просто не могу быть таким, и это просто… тошно. — Но я не могу резко перестать быть айдолом. Я всегда должен держать марку. Я не могу грустить, я не могу показывать, что мне тяжело. Донхек вздыхает и слабо улыбается глядя в потолок. — Все стало усугубляться несколько месяцев назад. Я сейчас расскажу, почему, но повседневные вещи стали невыносимыми, и я не знал, как с этим справиться. Я считал, что показывать настоящие чувства нельзя, и старался найти способ вести себя так, чтобы не вызвать подозрений. Лги, пока ложь не станет правдой, да? Это то, что я пытался сделать. Но наверное я не настолько хороший актер, каким себя мнил, если даже ты, самый невнимательный из всех людей на этом свете, - Марк пытается запротестовать, - в итоге все понял. Марк какое-то время молчал. — Я… Он замолкает, голос становится подозрительно хриплым, когда он вновь шепчет. — Это тянулось месяцами? — Да. — Но… но… я думал, что это было из-за другого, например… нашей ссоры или работы… или… — Они, безусловно сделали свой вклад, но… это все моя вина. Донхек качает головой. — Я всегда слишком сильно переживал о том, что думают люди. — В момент нашей первой встречи ты был нерешительным ребенком. Ты будто был зажатым комком смущённости, но скрывал это за противным напускным хвастовством. Марк говорит тихо, Донхек резко поднимает голову и пялится на Марка. В те времена было похоже, что Марк его ненавидит - несносный двенадцатилетний Донхек был надоедливой шумной занозой в заднице. Вообще-то Донхек только недавно связал свое ужасное поведение с собственной неуверенностью, что непроизвольно толкала его на повсеместное озорство. Мысль о том, что Марк все колкости, вышедшие из Донхековых уст, отнес к комплексу неполноценности, одновременно бесила и смущала. — Ты видел меня насквозь. Произносит Донхек с широко распахнутыми глазами. — Даже я сам не видел себя. Марк грустно улыбается. — Да, и поэтому я корю себя за то, что не поддержал тебя. Я просто решил, что ты начинаешь взрослеть и становиться спокойнее. Донхек невольно издал смешок. — Ну конечно. Как только Марк перевел взгляд на Донхека, его улыбка пропала. — Именно поэтому я хочу, чтобы ты рассказал все с самого начала. Донхек должен прокрутить в памяти все события до того, с чего все началось. — Не уверен, что когда-либо задумывался над тем, что именно стало причиной. Просто однажды на съемках стилист-нуна подошла ко мне и попросила надеть пиджак. — Что? — Не перебивай, я сейчас объясню. Донхек осаждает Марка. — В общем, она дала мне этот пиджак, потому что я немного толстый и она хотела это прикрыть. — ЧТО? Марк снова перебивает, на лице отчетливо читается недоумение. — Ты никогда не был толстым! Донхек заказывает глаза. — Не лги. Я был толстым. Но в тот момент я впервые по-настоящему задумался об этом; впервые по-настоящему рассмотрел себя в зеркале и обратил внимание на то, на что должен был. В тот день будто что-то переключилось. Я смотрел в зеркало и не было ничего, что казалось бы нормальным. Я смотрел в зеркало и видел настоящего себя. Я чувствовал себя толстым, ужасно некрасивым и просто… до бесконечности разочарованным тем, что никогда раньше этого не замечал. — Я… Ничего из этого к тебе не относится, Хек. Марк произносит, ужасаясь. — Ты не толстый. И даже близко не некрасивый. Никогда не был. Донхек продолжает, будто Марк ничего и не говорил. — В общем, помимо всего того, что я ненавидел в отражении зеркала, даже все мои действия стали казаться неправильными. Будто я забыл, как вести себя как личность. Например, как я вел себя с тобой? Как я вел себя перед камерой? Все ощущалось таким сумбурным. И тогда я начал сравнивать себя с другими мемберами, читая комментарии и онлайн-форумы, где люди обсуждали наши выступления. Все комментарии были одинаковыми: у Донхека такие милые и мягкие щечки, что в целом неплохо, но я хотел быть достаточно худым, чтоб меня считали красивым, хрупким сокровищем. Его голос надламывается, перед глазами все начинает плыть из-за скопившихся слез. Он понятия не имеет, как Марк воспринял все это, потому что попросту не может заставить себя перевести взгляд с рук, сцепленных на коленках. Прерывисто дыша, Донхек вынуждает себя продолжить. — И конечно там были комментарии как Хечан бездарный и страшный, он даже не заслуживает права быть в NCT, не говоря уже о том, чтобы быть сразу в двух юнитах. Читая эти комментарии… Все, о чем я мог думать это - а. Вот оно как. Вот как люди видят меня. И они правы. Во мне нет ничего особенного, чего-то цепляющего. От меня больше проблем, чем пользы. Я недостаточно красив, у меня нет сильного голоса, я не выдающийся танцор, тогда в чем же я хорош? И я почувствовал, что ничего не контролирую в своей жизни. Я не могу вести себя так, как хочу, потому что за мной постоянно наблюдают. Я даже не могу показать, что устал или что мне грустно; и это не говоря о том, какой ад начнет твориться, если я однажды ляпну, что мне нравятся парни. Тогда что я могу контролировать, кроме еды? Так я стал есть меньше, потому что если я не выделяюсь в NCT из-за таланта, тогда я тем более не могу выделяться в NCT из-за полноты. Он не заметил, когда начал плакать, но сейчас он рыдает, щеки мокрые от слез, которые сдерживал сегодня целый день. Больно дышать, горло ссадит, будто внутри застряло что-то острое. Ему нужно какое-то время, чтобы прийти в себя и продолжить; грудь сжимает от каждого вдоха, а руки, не могут перестать, блять, трястись. — Донхек… Марк замолкает. По голосу слышно, что он ощущает боль Донхека как свою собственную. Донхек все еще не может заставить себя посмотреть на Марка, поэтому он зажмуривает глаза сбивчиво продолжает. — А потом мы поссорились, и я не мог разобраться во всех чувствах, что испытывал тогда. Неполноценность, страх отстать, наблюдая, как ты добиваешься большего и все дальше отдаляешься от меня, потому что ты наш золотой мальчик, наш идеальный всесторонний артист. Думал лишь о том, какой я ужасный эгоист, потому что хотел слишком многого, но мог только жаловаться и жалеть себя. Я завидовал всем. Донхек не сдерживает смех, лишенный всякого веселья. — Потому что я именно такой, да? Я ужасный эгоист. Я могу думать только о себе. Я должен думать о NCT и нашем будущем, все разваливалось на части и я правда мог думать только о том, как плохо мне было. Насколько это ничтожно? И конечно некоторые дни лучше других, но это также означает, что некоторые дни хуже других, и в те дни я думал о том, чтобы перестать существовать, что звучит пугающе и ненормально и… Я просто больше не ощущаю себя собой. Кто такой Ли Донхек? Кто он? Кем я должен быть, кто я есть? Донхек понимает, что он плачет слишком сильно, чтобы продолжать, поэтому прижимает коленки к груди и скрывает в них свое лицо. Он хочет исчезнуть. Он не хочет смотреть на Марка. Он слишком сильно хочет стать кем-то другим, быть где-то далеко-далеко отсюда. Он по-прежнему молчит. Наравне с унижением от искренности, Донхек испытывает ужас от мысли, а что если Марк по-настоящему решит, что Донхек не стоит всех этих проблем и перестанет быть его другом? — Скажи что-нибудь. Сопит Донхек, уткнувшись в коленки, потому что ох, он чертовски напуган. Вместо слов, он ощущает, как его тянут за руку, и Марк тянет с такой силой, что у Донхека не получается сопротивляться и он падает на старшего. — Что ты делаешь? Донхек паникует, потому что Марк все еще молчит и только ложится на подушки, увлекая Донхека за собой. — Замолчи хоть ненадолго, ладно? Марк говорит мягко и заключает Донхека в объятия. Они лежат на подушках, лицо Донхека прижато к груди Марка, позволяя слышать его ускоренное сердцебиение. Донхек все так же плачет, сомневаясь, что когда-нибудь способен остановиться. Он наверняка выпачкал Марку в соплях всю футболку. Марк зарывается рукой в волосы Донхека, кладя руку на его затылок. — Я хочу, чтобы ты хоть немного меня послушал, Хек. Начинает Марк, и когда Донхек пытается посмотреть на него, тот только сильнее сжимает в объятиях, так что Донхеку приходится оставаться прижатым к груди. — Не смотри на меня, мне неловко. — Тебе неловко? Вопит Донхек, но слова выходят приглушенными из-за того, что лицо прижато к Марку. — Я только что себя дураком выставил. — Во-первых, нет, а во-вторых, просто помолчи уже. Донхек покорно смыкает рот. Его сердце очень сильно колотится в ожидании услышать, что Марк собирается сказать. — Я плох в подобных вещах. Признается Марк. — Я формулирую мысли устно хуже, чем на бумаге, ты знаешь об этом, так что будь снисходительным. Для меня ты никогда не был хуже других. Ты красивый, у тебя великолепный голос, и ты мой самый лучший друг во всем мире. Иногда ты играешь на моих нервах из-за своей упертости, но я не считаю ее чем-то плохим. Хватка Марка ослабляет, и Донхек краснеет, когда чувствует, что Марк начинает перебирать его волосы, хотя делает это неосознанно. — Все те вещи, которые ты ненавидишь в себе.. их даже не существует, понимаешь? Но не думаю, что ты поверишь в мои слова о том, каким замечательным человеком ты являешься. Я буду честен с тобой, Донхек, все, что ты рассказал, до жути меня пугает. Я никогда и близко не догадывался о том, через что тебе пришлось проходить, а ты назвал себя эгоистом, хотя ты им не являешься, нет, только не за то, что ты переживаешь о себе и думаешь о себе. Это нормально. И я идиот, если не заметил, через что тебе пришлось проходить. Так что, наверное, сейчас мне стоит извиниться. — Ты не должен. Начинает Донхек, но Марк сразу же его обрывает. — Я должен. Ты мой лучший друг, что означает, что я тоже твой лучший друг. Ты поддерживал меня во время той истории с Коын, и во всех происходивших глупых ситуациях, а я никогда даже не задумывался над тем, как себя чувствуешь ты. Марк затихает, кончики его ушей резко краснеют. — Но важно не это. Я ненавижу то, что ты видишь всю эту херню в себе, а я не могу тебе помочь. Я могу только это, но наш разговор магическим образом не избавит тебя от неприятных мыслей. Все, что я могу сказать тебе: ты не некрасивый. Ты не ничтожный. Ты талантливый, красивый, и каждый фанат, на мнении которого не нужно зацикливаться, любит тебя. То, что ты любишь парней, не является проблемой, это часть тебя. И здесь нет причин для комплексов. Донхек начинает плакать сильнее. Он не заслуживает этого; он не заслуживает Марка. — Прекрати. Стонет он, легко ударяя Марка в живот. — Прекрати быть таким хорошим, стань опять придурком, я не выдержу- Марк смеется, и вибрации от его смеха током проходят через Донхека, и боже, он невероятно теплый, Донхек спрашивает самого себя, если я прямо сейчас наклонюсь к нему и поцелую, он возненавидит меня? Донхек зажмуривает глаза и притворяется, что этих мыслей никогда не было. На груди Марка он сжимает кулаки, впивается ногтями в мягкую кожу на ладони. Убеждает себя, что эти мысли бессмысленны. — Но серьезно, Хек, я не хочу, чтобы ты продолжал так думать о себе, но в то же время я понимаю, что не могу ничем помочь. Я… я хочу, чтобы ты поговорил с кем-нибудь об этом. С кем-нибудь квалифицированным. А, вот в чем дело. Донхек напрягается. — Нет. — Донхек. Произносит Марк. — Пожалуйста. Донхек выворачивается из хватки и смотрит на Марка. Сейчас ему плевать, течет ли у него нос от соплей или красные ли у него глаза. Он должен смотреть Марку в глаза. — Ни за что. Это только докажет, что со мной что-то не так. Марк закатывает глаза. — Ты драматизируешь, Хек. Серьезно. Разговор со специалистом о подобном не равен тому, что с тобой что-то не так. Это просто означает, что ты сможешь услышать нужный совет. — Я- — Донхек, пожалуйста? И Марк смотрит на него своим проклятым щенячий взглядом, и Донхек уже ощущает, как разбивается на части. Это, блин, нечестно, потому что Донхек слаб для Марка, и Марк этим пользуется. — Сделай это ради меня, тогда я смогу не беспокоиться. Донхек смотрит на Марка, старший смотрит в ответ, не моргая. Боже, он даже надувает губы. Донхек очень сильно хочет его поцеловать. — Ты делаешь это специально. Обвиняет Донхек. — Делаю что? — Боже, ладно, хорошо. Я поговорю с кем-нибудь, когда вернемся в Корею. Доволен? — Это все, что мне нужно. Говоря это, Марк облегченно улыбается, и это улыбка однозначно не заставляет сердце Донхека пропустить удар, спасибопожалуйста. —Прости, что тебе так долго приходилось быть одному. Он тянет руки к Донхеку и обхватывает его лицо руками. — Ты справишься, Хек. Я верю в тебя. Донхек ощущает, как щеки заливаются краской. — Заткнись. Бурчит он, и не сопротивляется, когда Марк притягивает обратно к себе; лицом зарывается в изгиб шеи старшего. Находясь в полу-беспамятном состоянии, Донхеку кажется, Марк отлично обнимается, как для неловкого человека. Боже, он сходит с ума? Но становится легче. Кто-то знает. Марк знает. Он слишком истощен, чтобы думать о последствиях; его веки тяжелеют, одолевает желание спать. — Если честно. Тянет Марк, и Донхек тут же напрягается. Что теперь? Сейчас последует что-то неприятное, что все испортит? — Что? Донхек спрашивает тихо, приоткрывая глаза. Он целенаправлено смотрит на противоположную стену. И тогда Марк открывает свой большой дурацкий рот. —Ты так некрасиво плачешь- ауч! Не бей меня, больно!