Тощая сучка

Донхек уверен, что на следующее утро будет ужасно неловко, потому что, ну, буквально предыдущей ночью он рассказал Марку все. Ожидания не оправдываются, потому что утром Марк будит его в панике. Его волосы примяты ото сна, а в уголках губ абсолютно точно видно застывшую слюну; и это совершенно неправильно, но Донхек все равно хочет его поцеловать. Для подобных мыслей утро слишком раннее, Донхек одергивает себя. — Хек. Голос Марка слегка охрипший, у него не было возможности до конца проснуться. Донхек хочет слышать этот голос каждое утро. — Мы так опаздываем. Опираясь на локоть, Донхек привстает и бросает рассеянный взгляд на часы, что стоят позади Марка на тумбочке. Мигающие красные цифры показывают 9:46, и Донхек мертвецки скидывает себя с кровати. Сердце тут же бешено колотится, потому что Марк прав, они пиздец как опаздывают. — Почему ты не разбудил меня раньше? Донхек хнычет, вбегая в ванную. У него даже нет времени жаловаться на отсутсвие возможности насладиться шансом проснуться рядом с Марком. Тупой Марк. Тупой. Как же все отстойно. — Конечно, я ведь не проснулся только что, как и ты. Марк выплевывает саркастично, курсируя за Донхеком. — Скройся. Мне тоже нужно почистить зубы. — Не будь таким грубияном. Донхек аристократично фыркает. — У меня тонкая душевная организация. — Закройся. Говорит Марк без намека на теплоту в голосе и тянется за зубной щеткой. — Ты собираешься в душ? — А похоже, что у меня на это есть время? Донхек стонет и тут же давится, когда пена от пасты попадает в горло. — Боже, менеджер-хен свернет мне шею. — Он считает тебя супер милым, так что не свернет. Марк произносит рассеяно, как будто этой фразой он не перевернул мир Донхека с ног на голову. Как будто он сейчас не признал, что Донхек на самом деле милый. Ну, Марк не сказал, что это он считает Донхека милым, но все же. — Конечно он считает меня милым. Я же прелесть. Донхек старается звучать надменно; и его сердцебиение не имеет права от такого учащаться. — Ага, да, рад за тебя. Менеджер-хен любит тебя, а вот мне он точно задницу надерет и обвинит во всем. Вздыхает Марк. — Это потому что ты старше. Подчеркивает Донхек и сплевывает в умывальник. — Ты должен быть ответственнее. Марк кидает на Донхека уязвленный взгляд. — Вот ты говоришь так, но никогда не относишься ко мне как к старшему — ты издеваешься надо мной! Донхек усмехается, толкает Марка локтем в бок. — Ничего не могу с собой поделать. Ты очень смешно реагируешь. Донхек задумывается, будут ли они возвращаться к произошедшему прошлой ночью. Не похоже, что Марк спешит поднять эту тему, но вся сложившаяся ситуация выбивает Донхека из равновесия. Не то чтобы у него сейчас есть время замедлиться и подумать об этом, только не в спешке утренних сборов. Донхек немного побаивается смотреть в телефон, потому что уверен, и менеджер-хен, и мемберы NCT уже шлют грозные сообщения. У них запланированы интервью и концерт, а потом еще самолет до Далласа, что очень круто и захватывающе, но Донхек уверен, они задохнутся. Когда они вбегают в вестибюль, часы показывают 10 утра; менеджер-хен со скрещенными руками стоит у двери, лицо его не выражает ничего хорошего. — Вижу, наши представители Спящих красавиц проснулись. Он смотрит, прищурившись. — Если бы вы двое пришли хоть немного позже, нам бы пришлось в прямом смысле вытаскивать вас из номера. — Простите. Извиняется Марк. — Это моя вина, я поставил будильник на слишком тихий режим… Это откровенная ложь; через плечо менеджера-хена он ловит на себе взгляд Донхека и улыбается, красиво и ярко, Донхеку приходится сжимать пальцы в кулаки, чтобы выровнять сбившийся сердечный ритм. Боже, он потерял голову окончательно и бесповоротно, он никогда не перестанет любить Марка. Натягивая неловкую улыбку, Донхек тоже извиняется перед менеджером-хеном и умудряется придать голосу ясность и уверенность, на что менеджер-хен только сощуривает глаза, а затем смягчает взгляд. — Все в порядке, Донхек-а. Говорит менеджер-хен и протягивает руку, чтобы потрепать по волосам. — Никто ведь не умер, и сейчас вы, ребята, здесь, так что все нормально. Он поглаживает Донхека по щеке, и Марк вскидывает брови как бы говоря: 'видишь, я же говорил, что он мягок с тобой'. Донхек в ответ показывает язык и понимает, что его немного отпускает, будто тяжесть, что месяцами давила на грудь, теряет вес и дает глотнуть воздуха. В автобусе Марк садится рядом с Донхеком, они двоем стоически переносят нескончаемые подколы от остальных мемберов. Похоже, все в приподнятом расположении духа, и Донхек ловит себя на мысли, что он скучал по этому — скучал по ощущению, что все хорошо, все в норме. Донхек так много времени провел в своей собственной голове, что с трудом помнит, как существовать отдельно от страхов — и это ощущение приятное. День проходит вот так — сумбурный и спешный, и выматывающий, но сегодня это неважно, потому что Донхек изо всех сил старается поддерживать расцветающее в груди чувство. Америка совершенно другая, и все интервью наполнены живостью, которой Донхеку впервые за долгое время легко соответствовать. Он улыбается больше, чем за несколько месяцев вместе взятых, ярко и непринужденно. Когда он смеется, смех исходит из живота, разливаясь по всему телу, и Донхек передает его каждому, кто находится рядом. Кажется, что его хорошее настроение задает настроение всей группе, и каждый стремится сохранить сложившуюся атмосферу. Впервые за долгое время Донхек снова чувствует себя душой команды — тем, кто достоин своего места в NCT. И это чувство усиливается десятикратно каждый раз, когда Марк встречаемся с ним глазами и улыбается. Донхеку кажется, что он парит, потому что кто-то знает — Марк знает. Он больше не одинок, есть кто-то, кто посмотрел на него и сказал, что больше не нужно оправдываться перед самим собой. Донхек проживает все эмоции от и до, хочет, чтобы этот день никогда не заканчивался. Он не замечает, как внимательная пара глаз наблюдает за каждым его движением. До того, как день подходит к концу и они возвращаются обратно в отель, Донхек едва ли замечает, какое сейчас позднее время. Все единогласно пропускают совместный ужин, решая, не сговариваясь, просто разойтись, заказать обслуживание в номер и отдохнуть перед завтрашним перелетом. И только оставшись с Марком наедине он, наконец, замечает. Марк нервный. Когда они садятся каждый на свою кровать и изучают меню, Марк, не переставая, дергает ногой, его руки трясутся. Он поочередно переводит пустой взгляд с меню на Донхека и обратно. И каждый раз быстро отводит глаза, когда Донхек смотрит в ответ. Это странно и немного дискомфортно. Донхек демонстративно игнорирует это, решительно уставившись в меню. Есть слова, которые он совсем не может разобрать, но в целом его навыки английского улучшилось и их хватает, чтобы выбрать желаемое. Конечно, Донхек голоден достаточно чтобы, глядя на список, захотеть все и сразу — но это никогда не было правильным решением, поэтому он ограничивается супом и спагетти. — Хек? По какой-то причине голос Марка скрипит неуверенностью, которую Донхек никогда не слышал прежде. — Ты готов сделать заказ? Что-то очень похожее на страх начинает стекать по стене горла, кисло-горькое. Донхек знает, что означает эта неуверенность. Он может сейчас сказать, о чем Марк думает, но… он заставляет себя сделать вид, что ничего не происходит. Ты драматизируешь, проговаривает мысленно. Ты накручиваешь себя. Нет… нет ничего, о чем стоит переживать. Просто заткнись. — Ага! Бодро отзывается. — Я хочу спагетти и суп. А что ты думаешь взять? — Вообще-то. Начинает Марк медленно. — Я пригласил к нам Доена… он хочет поговорить с тобой. Вот оно. Меню выскальзывает у Донхека из рук и беспорядочно падает на пол. — Что? — Я… я ужасно забеспокоился после того, как ты вчера рассказал мне все… и я подумал, что Доен наверняка знает, что делать, поэтому я посоветовался с ним, а он сказал, что хочет поговорить с тобой, и в этом нет ничего такого, но я подумал, что было бы хорошо услышать как бы взрослое мнение со стороны и- Марк говорит бессвязно; Донхек улавливает только как уши Марка краснеют, но по большей части он ощущает лишь леденящий ужас. — Ты рассказал Доену что? Донхек кричит. — Зачем тебе рассказывать ему то, что я сказал тебе абсолютно точно по секрету? В этот момент Марк замолкает. Он смотрит на Донхека большими искренними глазами, как будто не понимает, что плохого сделал — и тогда Донхек думает, да, конечно. Марк не понимает, в чем неправ. Марк всегда был открытым, покладистым, наверное, эта тема в его понимании относится к тем, что лучше обсудить со старшими участниками. Донхек не хочет считать себя психом, но пусть непреднамеренно, Марк именинно так к нему относится. — Я… Марк запинается. — Я просто хотел помочь. — То, что ты меня выслушал, было уже достаточно. Тихо произносит Донхек. — Я не сумасшедший. Я не хочу, чтобы другие люди узнали… обо всем. О моем позоре. — Это не позор. Марк перебивает, его щеки алеют. Он выглядит расстроенным, но Донхек не может понять, почему. Он не хочет понять, почему. Он не хочет услышать, что Марк расстроен из-за того, что Донхек ужасный человек, который только все усложняет. Он не хочет… не хочет ничего. Он хочет одиноко проводить в номере неопределенное количество времени, без мыслей о работе, Марке, своем теле. Он хочет перестать существовать в этом бренном мире, он хочет быть кем угодно, чем угодно, но не Ли Донхеком. Он поднимает меню и аккуратно кладет его на стол. Руки дрожат, он не может заставить себя посмотреть на Марка. Ему так стыдно. — И почему ты рассказал Доену? — Потому что на тебе лица не было, и я ничем не мог помочь! Тут же отвечает Марк. — Я ненавижу видеть тебя плачущим, но я никогда ничего не понимал в таких вещах, но хотел, чтобы ты был счастлив, и я подумал, что Доен это тот человек, которому мы оба можем доверять! Услышав ответ в такой формулировке, Донхек почувствовал, что его одновременно переполняет благодарность и осознание собственной беспомощности, потому что это должно было быть только его проблемой, тем, с чем он должен был справиться сам. Тем, что никогда не должно было вылиться в подобное. Марк должен был просто принять тот факт, что есть что-то, о чем Донхек переживает, и игнорировать это. Он не должен был смотреть на Донхека так, будто тот сломается от малейшего прикосновения. Он не должен был делать все возможное, чтобы помочь. — Лучше бы я не рассказывал тебе. Шипит Донхек и тянется за телефоном с наушниками, но Марк хватает его за запястье. Его руки холодные, но участок кожи, на который Марк надавливает пальцами, горит. — Донхек, пожалуйста. Марк умоляет; упорно пытается заглянуть в глаза. Его брови нахмурены в искренной обеспокоенности, губы сжаты в прямую линию. И потому что Донхек слаб для такого Марка — всегда слаб — он нерешительно замирает и садится, заставляет себя расслабить напряженные до этого плечи. — Ты хотя бы понимаешь, почему я злюсь? Донхек осторожно высвобождает руку из маркового захвата. Марк без возражений отпускает, но по-прежнему смотрит с этим странным сканирующий выражением лица. Если он продолжит, то сломает Донхека на части, заберется под кожу и вывернет наизнанку. Донхек крошится под его взглядом. — Я знаю, это то… что ты держал в себе долгое время. Марк говорит тихо, но его плечи по-прежнему напряжены. — Но я не хочу, чтобы ты продолжал страдать. Я просто хотел помочь. — И то, что ты выслушал меня, очень помогло. Донхек закусывает губу так сильно, что начинает ощущаться металлический привкус. Он не хочет быть здесь. Он не хочет быть участником этого разговора. Он хочет погрузиться в сон, погрузиться в небытие. — Я просто хотел бы, чтобы ты не пытался проявить инициативу не в своем деле. На долю секунды Донхек захотел не вести бы тот образ жизни, что вынуждал его ежедневно проводить большую часть времени в окружении как минимум девятерых парней — он хорош в умении прятать свои темные стороны, стороны, которые были уязвимыми, проблемными и болезненно личными. Но собственная слабость, неспособность выделить время, что предназначалось бы ему и ему только, стали причиной, по которой он поделился с Лукасом своим крашем, намекнул о своих страхах Джено, а потом… рассказал Марку это. Каждое признание происходило по одному и тому же шаблону: катарсис; затем осязаемое облегчение; затем сожаление, что не смог заткнуть свой рот. Донхек так долго находится в ловушке собственного ума, что начинает забывать, он не единственный человек в этом мире — проблемы других людей не кажутся реальными. Будто он один ломается под давлением, преследуемый мыслями о собственных недостатках. Он не хочет выходить на пределы стен, что сам возвел. Рассказать все Марку означало проделать дыру в собственноручно сооруженной плотине, присутствие же Марка стало наводнением, что постепенно разрушало блоки. То, что Марк рассказал Доену, можно было назвать только предательством. В этот момент они оба услышали стук в дверь. Доен. Донхеку хочется одновременно и плакать, и истерично смеяться. Он что, музейный экспонат, на который люди приходят пялиться? Он был уверен, что намерение Марка помочь является искренним. Он уверен, что намерение Доена серьезно поговорить тоже лишь ‘для его блага’. Опуская факт, что его обвиняют в том, что он не идеален. Это блять вторжение в личное пространство, и из-за чего? Его комплексов? Не смешите. Марк идет открывать дверь; Донхек стоит посреди комнаты, обнимая себя руками. Он настороженно ждет, размышляя, начнет ли Доен отчитывать настолько сильно, что он расплачется. Но вместо этого он слышит: — Марк? Не хочешь пройтись? — Что? Почему? И почему-то Доен кажется… злым? — Я скоро тебя догоню, Марк, просто выйди. Подожди в холле или где-нибудь еще. Марк слушается, он не дурак. Никто не хочет попасть Доену под горячую руку. Дверь закрывается со щелчком, Доен подходит к кровати Донхека и садится на нее. — Садись, Донхек-а. Доен похлопывает по свободному месту рядом с собой. Когда видит, как Донхек нерешительно топчется на месте, он закатывает глаза. — Не бойся, я не собираюсь кричать на тебя —хотя однозначно накричу на Марка. — Что? Донхек сбит с толку. — Да подойди уже, сядь. Донхек опускается на кровать рядом с Доеном, Доен немного ждет и лишь потом начинает говорить. — Если честно. Задумчиво тянет он. — Я сейчас очень зол на Марка. Уверен, ты тоже. Хотя бы немного. — Мм, да. Немного. У Донхека все мысли спутаны. Он не понимает, что происходит. — Я… да. Я был зол. Я… все еще зол. — Марк тот еще дурак, согласись? Доен посмеивается. — Разве ты здесь не для того чтобы… отчитывать меня? Доен разворачивается к нему. Глаза широко распахнуты и полны яростного огня, но вместо того, чтобы ругать Донхека, он берет его руки в свои. — Ли Донхек, я волнуюсь о тебе. Марк перешел границы, рассказывая мне о твоих переживаниях, и, как я предполагаю, сделал это без твоего ведома. За что я однозначно накричу на него. Но ты должен знать, что я приложу все силы, чтобы тебе было легче. Желудок сводит; и может дело в решительном заботливом взгляде Доена, но Донхек чувствует, как начинает плакать. — Я… — Я хочу, чтобы ты знал, что не одинок — и говоря это я не имею в виду центры помощи, которые безусловно, тоже есть — но твои комплексы не делают тебя аномалией. Знаю, что иногда навязчивые мысли заставляют чувствовать болезненное одиночество. Особенно в индустрии, в которой мы работаем. Гораздо больше айдолов, чем ты думаешь, страдают от подобных мыслей. Работа оказывает колоссальное давление, и значительный акцент делается на внешности. Тяжело разделить самооценку и позиции в чартах. Донхек, глядя на Доена, может только завороженно моргать. — И тяга людей к осуждению, конечно, ситуацию лучше не делает. Произносит Доен. — Все анонимные комментарии, отвратительное никому ненужное мнение. Это выматывает. Странно — создается ощущение, что Доен просто размышляет вслух, не обращаясь конкретно к Донхеку. Это… хорошо. Донхек не чувствует обвинения, поэтому он просто кладет голову Доену на плечо и вслушивается в речь. Доен сейчас — успокаивающее присутствие, мягкий голос. — Иногда мы зацикливается на собственных мыслях и забываем о существовании внешнего мира. Все вокруг оборачивается против нас. Выходит довольно одинокий образ жизни, но иногда тяжело вспомнить, что ты не один и что твои страхи это не единственное, о чем нужно думать. Доен приобнимает Донхека за плечи. — Ты же знаешь, что когда я присоединился к компании, был один милый юный танцор. Он был талантлив, хорошо пел. Но в собственных глазах он никогда не выглядел достаточно хорошим. Донхек, он очень сильно изнурял себя. Каждый раз, когда мы просили его сбавить темп и взглянуть на себя с другой стороны, он видел только недостатки. Он был некрасивым, толстым, недостаточно хорошим. И ох, как знакомо. — Несмотря на то, что все считали иначе, он замечал только это. — В конечном итоге однажды он потерял сознание. Ничего серьезного, ему лишь нужен был небольшой отдых. Но думаю, после пережитого страха он понял, что рано или поздно такая жизнь убьет его, поэтому он ушел из стажерства. Позднее, когда я говорил с ним, он выглядел грустным, но уверенным в своем решении. Он сказал, что любил танцевать. Любил быть трейни, но осознал, что движущей силой со временем стала не любовь, а неуверенность и страхи. Он не хотел так жить. Он хотел продолжать любить танцы, хотел осуществить свою мечту другим путем, который бы не высасывал из него душу. Доен какое-то время молчит, а когда начинает говорить снова, голос звучит еле слышно. — Я не хочу, чтобы ты проходил через это, Донхек, когда ты перестаешь любить то, что любишь, из-за постоянных мыслей о том, что не можешь в себе принять. Слова сулят честность и доброжелательность, но грудная клетка Донхека сжимается до боли, потому что он знает, знает очень хорошо, что уже месяцами балансирует между любовью к обстоятельствам собственной жизни и ненавистью к самому себе. — Я никогда не стану тем танцором, хен. Я никогда… никогда не брошу NCT. — Не в этом дело, Донхек. А в том, что я не хочу, чтобы тебе пришлось делать выбор. Я не хочу, чтобы настал тот день, когда тебе придется выбрать собственное счастье вместо группы. Это… Я это не выдержу, Донхек. Я тоже это не выдержу. Доен продолжает. — Дело в том, что теперь, когда я знаю о твоих переживаниях, кажется, во мне проявляется та же слабость, что и у Марка. Донхек наклоняет голову, чтобы вопросительно посмотреть на Доена. Горло ссадит, обычно именно это он ощущает перед тем, как заплакать. — Что ты имеешь в виду? — Я не хочу стоять в стороне и смотреть, как ты страдаешь. Ты же знаешь, есть множество способов справиться в подобными переживаниями? Конечно, они есть. Донхек не дурак. Но прислушаться к Доену, позволить отвести себя к кому, доктору? Психотерапевту? Разве это не равносильно признанию самого наличия проблемы? Это настолько сильнее него, что он не может справиться с этим сам? Нет, Донхек не думал плохо о людях, которые обращаются к психотерапевту. Но все по-другому, когда к нему обращаешься ты сам. Донхек отстраняется от Доена. — Я… Доен-хен, я не могу. Доен хмурится и протягивает руку, чтобы накрыть руку Донхека. — Что ты имеешь в виду, говоря, что не можешь? — Согласиться… на посещение психотерапевта… Знаю, это должно помочь, дело в не этом. Просто… признать, что… Он сглатывает. — Согласиться посетить психотерпевта это все равно что признать, что со мной что-то не так. Я не хочу… я не хочу заставлять себя принимать это решение. Признавать, что я не в порядке. Доен вздыхает и полностью берет руки Донхека в свои. — Донхек-а, важно понимать, психотерапия это не признание поражения. Психотерапия подходит даже если, как ты сказал, ‘с тобой все в порядке’. Люди, у которых нет проблем, которым нужна помощь преодолеть какие-либо трудности или просто выговориться о рутинных делах — никто не должен сторониться психотерапии. Это не смертный приговор. Это не навсегда. Это не означает, что тебя уже не спасти. Это не лекарство и не ответ, но способ познакомить тебя с определенными механизмами преодоления трудностей, с идеями, которые, возможно, сами не родились бы в твоей голове. Доен говорит, что это не смертный приговор. Но выглядит именно так. — Послушай. Произнося это, Доен сильнее сжимает руки. — Я не хочу заставлять тебя делать то, что ты не хочешь. Я просто… я просто хочу, чтобы ты попробовал. Донхек не может. Он не может. Он правда-правда не может поступить так с собой. Он хочет быть лучше, хочет, чтобы мозг перестал работать, хочет, чтобы мысли остановились. Он хочет смотреть на себя в зеркало и гордиться. Он хочет перестать думать, перестать чувствовать, перестать переживать… У Доена глаза горят. Донхек отводит взгляд. Он смотрит вниз на свои руки, сжатые на коленях и шепчет. — … я не могу. Ему не хватает смелости смотреть, как лицо Доена мрачнеет.