Тощая сучка

На следующей день Донхек ставит перед собой задачу ходить с максимально возможным каменным лицом — или хотя бы делать вид, что события прошлой ночи никогда не происходили. Доен смотрит на него с тоской, вглядывается. Этот тип взгляда Донхек больше всего терпеть не может. Он беззаботно отворачивается и притворяется, что это не убивает его изнутри. Рядом с Доеном также Марк, который добрую половину утра пялится на Донхека с этим своим лицом побитой собаки. Донхек, вероятно, все испортил, но он не может найти в себе силы сделать шаг навстречу и произнести те самые слова вслух. Прости, он репетирует в уме; но даже мысль о том, чтобы произнести это слово живым людям, вселяет ужас. Кажется, что тот уродливый страх, взращенный в груди, тот комок боли, разочарования и ненависти к себе стал больше, чем Донхек физически может выдержать. Оковы переплетаются под кожей, превращают все, чего касаются, в порченную версию изначального — и причиной тому неудачи, что неизбежно следуют за каждым начинанием. Донхек понимает, что, объективно, живет довольно хорошую жизнь. У него успешная карьера, множество людей рядом, любящая семья. Он поднимается на сцену, видит океан взволнованных лиц и машущих ему рук; живет жизнь, неразлучную с музыкой, и его душа поет, вторя. И все же. Вот он — несчастливый, разочарованный в себе настолько, что ничто больше не кажется правильным, доведенный до грани, когда даже не может это скрыть, чем усложняет жизнь одногруппников. Донхек живет в своей голове, слышит свой голос, знает его как свои пять пальцев. Ему не сбежать. Когда Донхек стал смотреть в зеркало и испытывать отвращение к человеку в отражении? К человеку, такому знакомому и одновременно чужому? Месяцы взлетов и падений, что практически вбивали в самое дно, которое Донхек никогда не хотел достигать. Он смотрит на себя, ненавидит то, что видит, а затем замыкается сильнее, начинает рвать себя на части, кусок за куском. Донхек никогда не представлял такое настоящее и будущее. Он всегда думал, что проживет легкую жизнь, просто потому что был счастливым человеком. Он экстраверт, расцветает в обществе, наполняется энергией с помощью выражения привязанности. Но опять же, вот он, окруженный людьми и абсолютно одинокий. Донхек не хочет, чтобы люди видели его настоящего — сломанного мальчика. Поначалу осознание того, что кто-то другой знает, приносило облегчение; сейчас же это кажется унизительным, потому что Марк и Доен живут одинаковую с ним жизнь, но не ломаются под давлением. Почему Донхек не может справиться? Почему именно он разбивается на осколки? Донхек не хочет становиться очередным безликим айдолом, что не выдержал и сломался, не хочет получать критику от тех, кого никогда не встречал, а от кого встречал — тем более не хочет. Остаток дня Донхек практически не разговаривает. Глубоко погруженный в свои мысли, он поздно вечером возвращается в их с Марком комнату; Марк спит за столом, сложив голову на руки. Донхек не может заставить себя ненавидеть Марка, только не смотря на его сгорбившуюся фигуру, заснувшего прямо на разбросанных бумагах и айпаде. В конце концов, Марк не виноват в том, что Донхек погряз в проблемах. Он подходит ближе и садится на корточки напротив Марка. Волосы у последнего взъерошенные, будто он много раз проводил по ним рукой. У Марка каждое утро волосы выглядят вот так: в ужасном беспорядке, посеченные и нелепо торчащие, но Донхек не может удержаться и легонько не погладить Марка по голове. Рот Марка приоткрыт, и Донхеку приходится подавить смешок, замечая, как слюна стекает в уголке губ. Донхек всегда любовался лицом Марка, его острыми скулами, длинными ресницами и маленькими, розоватыми губами. Но первыми привлекли внимание глаза — большие и неизменно испуганные — они заворожили и заставили его дразнить Марка с безрассудной самоотверженностью. Донхек набирается смелости лишь благодаря тому, что Марк спит — он трепетно касается щеки, проводя пальцами по острой скуле. Кожа Марка мягкая и прохладная. Будто реагируя на присутствие, Марк делает вдох и всем лицом поворачивается к Донхеку. — Милый ты мой балбес. Донхек шепчет. — Кровать буквально в двух шагах, а ты заснул вот так. Спина на утро тебя убьет. Донхек задерживает взгляд. Задумывается, что в принципе могло заставить Марка заснуть здесь. Он писал текст или музыку к песне? Донхек совершает не лучший поступок из всех совершенных, но он аккуратно вытаскивает из-под руки Марка блокнот. Раскрытая страница полностью исписана марковым корявым почерком, забита словами на английском и корейском вперемешку. Чувство вины берет верх, Донхек уже собирается отложить блокнот, как глаз цепляется за несколько слов. Проблемы с питанием? Недостаток уверенности в себе? Как друг может помочь? И под каждым вопросом идет перечень сайтов и полезных ресурсов, сопровождаемых множеством небольших сносок, что Марк сделал для себя. Почитать о расстройстве пищевого поведения! Позадавать вопросы о том, через что он прошел, но не вызывая у него чувство дискомфорта. (Как?) Говорить Донхеку, что он прекрасен такой, какой он есть — повторять столько, сколько потребуется. Не быть властным — упс. Психотерапия? Возможно, звонки по скайпу. Оказывать поддержку! Не проверять слишком часто, нормально ли он питается. Звать его есть вместе! Проводить с ним больше времени. С каждым прочитанным словом Донхеку все больше не хватает воздуха. Глаза наполняются слезами, страницу уже даже не видно. — Дурак, какой же ты дурак. Шмыгая носом, Донхек полностью опускается на колени. Он хочет обнять его, хочет зажать его и никогда не отпускать, хочет, чтобы Марк прижал его к себе, позволил слышать сердцебиение, размеренные удары, означающие, я здесь, здесь, я вижу тебя настоящего, останься. — Марк Ли. Глотая слезы, произносит Донхек. — Прости меня. Прости меня. Одолеваемый сожалением и чувством раскаяния, он просит прощение за то, что позволил всему зайти так далеко, за то, что отталкивал Марка. Он всегда был эгоистом, и только сейчас Донхек на самом деле осознал, что рядом есть люди, заботящиеся о нем, что есть друзья, готовые прийти на помощь, даже когда сам Донхек от этой помощи отказывается. Донхек совсем не заслуживает этого. Марк слишком хороший. Он заставил Марка переживать так сильно, довёл до того, что тот заснул прямо за столом, склонившись над своими записями, заставил его искать подход к лучшему другу, а Донхек оттолкнул его, загоняя их обоих в угол, из которого ни один из них не знал, как выйти. Донхек всегда подразнивал Марка за его неуклюжую склонность ломать вещи. Но вот Донхек — одним взмахом руки рушит все, что было ему дорого. Донхек переводит дыхание и наскоро вытирает глаза. Он поднимается на ноги, кладет блокнот обратно на стол. Делает еще раз глубокий вдох, берет пижаму, чтобы принять душ и смыть с лица малейшие следы слез. И только убедившись, что выглядит в приделах допустимого нормально, он возвращается в комнату. — Марк. В этот раз Донхек говорит громче, трясет Марка за плечо. — Вставай. Тебе нужно перелечь на кровать. Марк вздрагивает, выдыхая неразборчивое ‘что?’. — Донхек-а. Сонно бормочет, прикрывая рукой зевок. — Уже вернулся? Ты поздно. — Да, знаю. Отвечает тихо Донхек. — Прости. — Тебе не за что извиняться. Марк сдерживает очередной зевок. Донхек какое-то время смотрит на Марка, молчит. — Мы можем… поговорить? И тут же добавляет. — Если ты не хочешь, то все нормально. Ты выглядишь уставшим. Марк моргает, пытаясь уловить смысл, а затем отрицательно трясет головой. — Нет, нет, я уже проснулся, я в порядке. Мы можем поговорить. Он встает, поднимает руки и медленно потягивается. Донхек целенаправленно отводит взгляд, не смотрит, как белая футболка задирается, оголяя кожу. Сейчас не время. — Иди сюда. Марк улыбается, такой сонный и милый, волосы торчат в разные стороны. Марк тянет Донхека за запястье, усаживает на свою кровать. — Давай ложись, и мы поговорим. Ты тоже выглядишь уставшим. Донхек краснеет и быстро, чтобы не заметил его пылающих щек, ложится рядом с Марком. — Да, сегодня был тяжелый день. — Итак. Начинает Марк, наконец умостившись. — О чем хочешь поговорить? Сердце Донхека колотится как сумасшедшее. — Я видел твой блокнот. Он чувствует, как Марк напрягается. — Да? Голос выдает неозвученный вопрос: ты злишься? — Я не обижаюсь. Донхек вздыхает. — Я… я просто… чувствую себя виноватым. Я не хочу быть человеком, с которым тебе нужно осторожно пробирать слова. Я не хотел доставлять беспокойства. Донхек протяжно стонет и бьет ногами по кровати. — Агрх, это так неловко. Марк разворачивается к нему, смотрит, не произнося ни слова, такой красивый и, кажется, все еще заботящийся, касается донхекового запястья. — Я тоже не хотел обидеть тебя. Прости, что рассказал Доену, просто… я подумал, что Доен сможет помочь лучше, чем я. Донхек принимает, понимает, что все совершенные Марком поступки, непреднамеренно унижающие его, ранящие его, всегда были с наилучшими побуждениями. Они просто два идиота, серьезно. — Ты не должен извиняться. Донхек вздыхает, закрывает лицо руками. — Я просто воспринял все близко к сердцу. Снова. По тому, как Марк говорит, Донхек даже не глядя уверен, что Марк хмурится. — Прекрати это. Прекрати брать всю вину на себя. Я перешел черту, и я был неправ. Вообще, Доен уже отчитал меня за это, и я понял, почему ты ходишь грустный. Думаю… мы вдвоем могли бы справиться. Не зная, что ответить, Донхек упирается взглядом в руки и беспокойно дергает кожицу у основания ногтя. — Я… Он судорожно вдыхает воздух. — Думаю, ради тебя я должен взять себя в руки и попытаться. Я… я попробую обратиться к психотерапевту. Или кому-угодно. Не обещаю, что буду прилежно все выполнять, но… почему бы и нет. Марк сжимает плечо Донхека. — Ты ничего не должен делать ради меня, Хек. Сделай это ради себя. — Прекрати быть таким слащавым. Марк смеется. — Ну прости, что забочусь о своем младшеньком. — Не валяй дурака. Донхек возмущается, скрывая, как горят уши. — Боже, я иду спать. Продолжая смеяться, Марк отпускает Донхека. — Хорошо, спокойной ночи, Хеки. —… спокойной ночи. Свет гаснет, погружая комнату в темноту.

~

Следующим утром Донхек обещает себе перестать зацикливаться. Ну, если точнее, то каждый раз, когда замечает, что становится слишком рассеянным, погруженным в собственные мысли, он насильственно вытаскивает себя из этого состояния и идет доставать кого-то из мемберов. К счастью, сегодня выходной, из планов только записать несколько влогов. День начинается тихим; сонный Марк будит Донхека, и они вместе идут чистить зубы и собираться. Одеваются они молча, молчание продолжается по пути к лифту. Но Марк стоит ближе, касается плечом плеча Донхека. Донхек смотрит на него, блуждает глазами по линии челюсти, по кадыку, который двигается при глотании. Донхек прикусывает рвущуюся наружу дурацкую улыбку, на физическом уровне сдерживает себя, чтобы не прижаться к Марку со спины. Заметив, похоже, донхеков взгляд Марк приподнимает уголки губ и тянется к ладони, чтобы переплести их пальцы. Сердце Донхека вот-вот готово выпрыгнуть из груди. Дрожь по телу проходит быстрее, чем он дает в себе этом отчет — повезло, что не падает, хотя очень близок к этому. Марк краем глаза поглядывает на Донхека и нежно сжимает ладонь. — Я правда счастлив. Признается он, у глаз собираются морщинки, когда улыбается. — Давай без этих нежностей. Донхек шипит, несмотря внезапно охватившее чувство уверенности, что может выдержать все проблемы с высоко поднятой головой. Он стоит на вершине мира. Кожа Марка наощупь теплая и сухая; пальцы приятно обхватывают пальцы Донхека. Донхек сгорает изнутри. Проходит не более двадцати секунд, но Донхеку кажется, что вечность и в одночасье ничтожная малость. Когда лифт останавливается, Марк убирает руку и вновь дарит улыбку. Донхек скорбит об утрате. Менеджер-хен уже ждет их в холле. — О, вы двое уже здесь, хорошо. Смотрит на планшет в руках. — Сегодня мы идем в… дендрарий. Ничего особенного. Когда закончим, до конца дня у вас свободное время, можете делать что душе угодно, только по предварительному согласованию со мной. Марк с Донхеком обмениваются взглядами, и Марк ухмыляется. — Это восхитительно, менеджер-хен. Донхек поддакивает. И это действительно восхитительно — необычно размеренный день в сумасшедшем потоке их работы. Конечно, Донхек хотел бы провести целый день без вездесущих камер, но достаточно и этого. И он все еще прибывает в легком головокружении от происходящего: от разговора с Марком, от осознания, что мир не рухнет, если он обратится за помощью. Будет преувеличением сказать, что айдолам психотерапия чужда. Но Донхек никогда не думал, что окажется среди тех, кто нуждается в ней. Его отношение к другим не ухудшалось, если они обращались к врачам. Но стало бесконечно стыдно, когда обратиться пришлось ему. Возможно, хотя бы самую малость, это внутренний страх, внутренне предубеждение. И Донхек больше не хочет это ощущать. Он хочет просыпаться по утрам и чувствовать себя хорошо (как сегодня), не бояться внезапных падений на дно. Он хочет узнать, как справляться, и понимает, что это лишь из-за людей, поддерживающих его, не разочарованных в нем, которые смотрят на него с улыбкой, без презрения, кому он может довериться. Странное понимание. Будто впервые за много месяцев тугой захват вокруг легких ослабляется, сердце замедляет удары. Донхек стоит рядом с Марком, прислушивается к своему сердцебиению, ровным один-два, словно он вспомнил, как дышать. Все это время c головой был погружен под воду и только сейчас вдохнул кислород на поверхности. Он прячет улыбку, сжимает руки в кулаки, лишь бы остановить себя и не схватить Марка за руку. Донхек уверен, что это ощущение не будет длиться вечно, но он хочет запомнить его, хранить в груди, запереть в маленьком уголке, чтобы заглядывать туда каждый раз, когда накрывает. Он читал, что мозг людей, страдающих депрессией, играет с ними злую шутку и внушает, что они страдали всегда, и они не помнят себя счастливыми. Донхек не знает, депрессия у него или стресс, но эти два состояния похожи, и он бережно хранит их в укромной нише своей души, куда заглядывал он и только он. Дендрарий прекрасен. Марк ведет себя как дурачок (как всегда), бодро общается с незнакомцами вокруг, со съемочной группой. Донхек замечает, что его ведет в сторону, даже когда идет, - ближе и ближе в сторону Марка. Сколько бы Донхек ни называл себя ‘солнцем’, а своих фанатов — ‘подсолнухами’, правда заключается в том, что Марк настоящее солнце, а весь остальной мир это те самые подсолнухи, что беспрестанно обращены к недостижимому свету. Но. Вот Донхек идет рядом с Марком, их плечи соприкасаются каждые несколько шагов. Однажды Донхек думал о том, что будет слишком больно подобраться близко к солнцу, что тело охватит жгучая агония, которая дотла испепелит изнутри и снаружи. Но вот он стоит рядом. И нисколько не больно. Теплая рука касается его собственной. Мимолетная красивая улыбка, оголяющая белые ровные зубы. Глупый заливистый смех, переходящий в прерывистое хихиканье. Все одновременно. Донхека переполняют чувства — ненависти к себе, страха, сожаления и еще раз сожаления. Но помимо них он открыт для миллиона других вещей и прямо сейчас его сердце бьется в ритме желания, смеха и восторга, детской влюбленности, что служит началом цветущей любви, и это должно пугать, но совсем не. Он наклоняет голову, притворяется, что теряет равновесие и врезается в Марка, достаточно сильно, чтобы они вдвоем оступились, но Марк с улыбкой удерживает их обоих. Они продолжают идти. Даже когда наступает обед и Марк невзначай предлагает заказать все из изучаемого Донхеком меню, Донхек легко соглашается и ест вдоволь. Под конец он достаточно сыт, насыщение сейчас ощущается иначе, без явно выраженного чувства вины. На задворках голос шепчет ему это было слишком, но сегодня Донхеку легко засунуть его подальше и дерзко спросить почему бы тебе хотя бы раз блять не заткнуться. И все хорошо. Все легко настолько, насколько не было уже давно, и Донхек понимает, что единственный радостный день не обещает счастливую жизнь, поэтому он растворяется в ощущениях и находится здесь и сейчас. Он смотрит на Марка и считает его реснички, блуждает взглядом по созвездию родинок на руке. Впервые за много месяцев четко осязая их, всматривается в каждую деталь своего лучшего друга — парня, которого он любит до боли. Приподнятое настроение сохраняется вплоть до того, как они возвращаются в номер; Марк взахлеб говорит об интересных растениях и цветах, и пусть выглядит он при этом максимально не круто, но Донхек любит его сильнее, чем когда-либо. Марк является первой любовью, и даже если порыв сентиментальности никогда не проявится вновь, Донхек запомнит навсегда, как глаза Марка ярко горят, искрясь жизнью, направлены на Донхека. Донхек, понимая, что по уши влюблен, кивает и улыбается в ответ на бессвязную болтовню Марка. Донхек опьянен. И тогда Марк замолкает, смотрит на Донхека со странным, озадаченным выражением лица, как будто не может чего-то понять. У Донхека все еще очень хорошее настроение, поэтому он просто решает пустить все на самотек и переводит внимание на экран телевизора, который они только что включили. Взгляд Марка тяжелый и пронзительный, он смотрит на Донхека так, будто видит его впервые. Он открывает рот, но никаких слов не произносит. — Хочешь посмотреть это? Спрашивает Донхек, махая в сторону телевизора, транслирующего кулинарное шоу. Оно на английском, поэтому Донхек улавливает только половину, примерно, но Марк кивает и они укладываются каждый на свою кровать. Ночь идет вот так — тихая, спокойная и уютная. Постепенно опьянение радостью сменяется безмятежной усталостью, и он готовится ко сну. Марк идет следом, и очень скоро они закутываются в одеяла, свет гаснет. Комната погружается в тишину, нарушаемую лишь шорохом простыней и дыханием. Донхек правда уставший, уже практически проваливается в сон, как слышит прерывающий молчание голос Марка. — Донхек? Осторожно зовет он. — Мм? Донхек мычит вяло, по большей части уже спящий. — Как… Голос Марка такой мягкий. — ты понял, что тебе нравятся парни? Донхек тут же открывает глаза — сон нахуй как рукой сняло.