Парни с планами

— Много еще у тебя опасных друзей? — спрашивает Т'Чалла, с интересом наблюдая, как вентиляторы продолжают нагнетать теплый воздух в криокамеру и ресницы Баки становятся влажными за покрытым каплями стеклом. — Не то чтобы проблема, просто хочется знать, к чему быть готовым. Стив делает вид, что не слышит вопроса, но видит, как король Ваканды кивает и хмурит брови, принимая молчание за ответ. От нетерпения Стив мог бы проломить металл дверцы даже не кулаком — всего лишь одним пальцем — и сейчас больше всего на свете хотел бы, чтобы Баки вывалился из криокамеры не в руки врачей, а ему на плечо. — Хэй, Стив, — едва ворочает языком тот и ловит расфокусированным мутным взглядом его встревоженное лицо. — Пока мне не хочется тебя придушить, воспользуемся моментом? И тут же теряет сознание, тяжело опуская голову на грудь и обмякая в чужих руках. Толпа врачей что-то делает с безжизненным телом — вертят, как вздумается, рвут на груди футболку, доктор Тэсс лающим голосом отдает команды, яркие белые лампы слепят глаза, и на Стива ровным счетом никто не обращает внимания. Он приткнулся в углу, и все, что может видеть — свисающая с блестящего стола темная прядь, тяжелая, непослушная, слегка завивающаяся на конце, тусклая, словно все еще покрытая изморозью. Никогда еще он так отчетливо не ощущал, что его — его собственное — сердце взлетает и падает там, на кривых линиях монитора. Он кладет руку себе на грудь, слегка сжимая ладонь, специально ускоряя ритм, словно умоляя второе сердце стучать в такт, — биться, биться, пульсировать, рваться через ребра, ломая грудную клетку, выплескивать наружу длинные, заполняющие комнату волны, стучать, работать, оживать, — потому что это то, чего стоит Баки Барнс, что бы сам о себе ни вообразил. Потому что это невыносимо — потерять еще раз и вот так тривиально и глупо, спрятанного от взгляда суетливой толпой врачей, среди мирного, стерильного, пищащего приборами, пахнущего лекарствами, звякающего стеклом и шуршащего пластиком. Стив бы и сам не захотел — так. Первым бы попросил застрелить себя раньше, словно подранка в стае. Кончики пальцев жжет, а ему и вправду кажется, что он держит в ладони свое сердце, гадая: позволить ли ему биться дальше или раздавить, как перезревший фрукт. Все зависит от сердца Баки. Всегда зависело. 1936 Баки вваливается в квартиру поздней ночью. Он не столько пьян — видал Стив перебравших и похуже — сколько невероятно зол. — Блядь, — выплевывает Баки, швыряя о стенку связку ключей: его дом, квартира Стива, шкафчик с одеждой на работе; и полы его пиджака метут доски, когда он медленно оседает по стене прямо у порога. — Ты потерял шляпу, — растерянно бормочет Стив. — Да к дьяволу… Баки злится, и это знакомо. Не частый случай, но Стив знает это выражение лица, когда верхняя губа приподнимается в животном оскале и левая рука сама сжимается в кулак. Только в глазах у него не ярость, а странная растерянность, словно он заплутал в тумане и не смог найти дорогу к дому. — Ты здесь, Баки, ты со мной, — шепчет Стив, говорит Стив, кричит Стив, тянет, умоляет, уговаривает, поднимает с пола, где вечно дует по ногам. — Все хорошо, ты со мной. А Баки разжимает его ладони. Отцепляет пальцы, хватающие за воротник, отводит руки и смотрит мимо лица — на носки своих перепачканных ботинок. — Не спрашивай, — просит он. — Просто молчи, ладно? Стив тащит с его плеч пиджак, потому что твердо уверен — где-то под ним спрятана кровоточащая рана. Но рубашка Баки девственно бела, и только узел галстука съехал набок да из челки выбиваются пряди. — Стив, Стив, Стиви, — пьяно и безумно шепчет он. — Будь я проклят, если когда-нибудь... — Все же придется рассказать, — твердым голосом перебивает его Стив. — Даже если убил кого-то, вместе подумаем, что делать дальше. — Что?! Нет! — Баки кричит так, что его точно слышит миссис Родригес из квартиры напротив и семья Хаммерсмитов за стеной слева, которым вставать к смене в три утра. — Лучше бы убил, — выдыхает он и тянет ладонь Стива к щеке. Вжимается, словно в подушку, качает головой, баюкая собственную внутреннюю боль, смотрит тяжело и печально. — Наверное, лучше бы себя убил. — Прах тебя побери, Баки! — Стиву уже все равно, когда прозвенит будильник у Хаммерсмитов. — Что случилось?! — Выпить есть? — интересуется тот, а после принюхивается и фыркает в стакан с мутноватым самогоном, одним глотком опрокидывая в себя горькую жидкость.— Я был в «Страусе», — говорит он на выдохе. — Я не способен сотворить с тобой такое. Стив удивлен. Стив шокирован. Стив подносит к губам горлышко бутылки и судорожно отхлебывает. Стив точно не понимает, что имеет в виду этот непостижимый, меняющийся как полоса прибоя или весенний ветер Баки Барнс. А тот отбирает у него бутылку, вновь пьет и шепчет что-то уж совсем невозможное и фантастическое. Такое, от чего Стиву хочется немедленно ущипнуть себя или принять холодный душ. — Ты не поверишь, если я скажу, как давно хочу тебя. Жить не могу, сдерживаться сил нет, чтобы не прикоснуться, не прижать крепче. Брежу твоими глазами, как в лихорадке. Не только глазами… И ты можешь отпираться, говорить, что я все придумал и что мне следует завести постоянную подружку, но… гребаный боже, Стиви, я же знаю тебя тысячу лет. У тебя голос садится и хрипит, когда я делаю вот так… Баки, словно в задумчивости, подносит палец ко рту, оттягивает нижнюю губу и после подушечкой ведет едва заметный влажный след по подбородку: — И провалиться мне в самый ад, если вру, ты шепчешь «Баки» во сне и сжимаешь свои соски, и так разводишь колени, что только от этого я готов измазать все простыни. — Неужели настолько заметно? — ошеломленно бормочет Стив. — Да ты вообще не умеешь врать, — улыбается Баки, — сколько тебя ни учи. Но думать об этом забудь. Переживем как-нибудь, и не такое случалось. Сегодня я видел как Джош Камински трахал парня прямо на диване в задней комнате клуба. Тот так орал от боли, что потолок едва не раскололся пополам. Меня чуть не вывернуло наизнанку, а ведь я заплатил, чтобы посмотреть. Не смей и думать об этом, Стив. Это полный пиздец. — Господи, Баки, — Стив не знает, плакать ему или смеяться. — Этот Камински — дуболом и полный тупица, недаром его называют Стальная Свая. Это не больно, совсем не больно, разве что чуть-чуть поначалу. И взгляд Баки становится стеклянным и растерянным, хотя казалось бы — дальше некуда. — Уже обошелся без меня? — шипит он. — Поздравляю. Кто же этот счастливчик? Наверняка он недолго сомневался. Отступать некуда. Сказать, что Баки прав — соврать и теперь уже бесповоротно испортить все зыбкое, хрупкое, тонкое и неверное, как паутина в лучах осеннего солнца, что тянулась от одного к другому все эти годы и драгоценней которой у Стива нет сокровищ. Ответить правду — стыдно так, что и при лунном затмении его щеки осветят три улицы вокруг. Но выбирая из худшего и просто плохого, в этом доме, где стены тоньше бумаги, шелест шагов слышен на несколько этажей вниз, а зимой холодно так, что зубы сводит судорогой — здесь и сейчас Стив выбирает второе, гори они огнем, эти улицы. — Я сам пробовал, — отчаянно признается он. — Один, и еще с... неважно... Это было неживое, не человек. Не веришь? Как ты мог подумать, что я с кем-то... В отличие от тебя… — Но что я должен был подумать? — почти кричит Баки в ответ. Стив, закусив губу, быстро отстегивает пуговицы подтяжек, надеясь только, что в полумраке не будут бросаться в глаза выпирающие колени под краем длинных трусов. — Ты и не должен был думать, — шепчет он. — Это ненормально, я знаю лучше тебя, прочел много книг и говорил с разными людьми. Ведь я всегда был неправильным, другим. — О да, именно поэтому я сегодня потратил целых три доллара. Стив не присматривается, не смеет поднять глаза, но знает, что губы Баки сейчас расплываются в улыбке, и тот срывается с места, хватает Стива за надрывно всхлипнувший рукав рубашки и тащит в комнату, так, словно и не был пьян. Или он пьян сейчас, потому что — на самом деле! — с рассветом между ними точно многое изменится, и теперь уже этого не избежать. — Покажи! — толкает он Стива на затертую обивку дивана. Cейчас Стив бы сам не отказался от хорошего глотка, но бутылка осталась у двери, а рука Баки крепко держит его за плечо, откидывая на спину. — Завтра, — находит в себе силы сказать Стив, — ты протрезвеешь и забудешь дорогу к моему дому. И это последняя попытка воззвать к благоразумию — своему собственному или несправедливой судьбы, что в насмешку подарила хрупкому болезненному мальчишке еще и постыдную любовь. — Как знать, — ухмыляется Баки и плавно стекает на коврик у дивана, скрещивая ноги, будто занимает место в кинотеатре, на полу перед самым первым рядом, чтобы лучше видеть. — Не откусишь пирог — не узнаешь начинки. — Тогда нам лучше попрощаться прямо сейчас, — Стив и хотел бы сопротивляться, но взгляд Баки полыхает тяжелым и опасным огнем, и от этого в паху сматывается клубок горячего жара и гулко колотится внутри до самых барабанных перепонок. И — делай или сдохни! — Стив сдергивает белье, крепко жмурясь, чтобы ненароком не взглянуть на Баки. — Помнишь, как Эриксон притащил те открытки, — шепчет Баки. — Иисусе, у меня стоял так, что я думал, пуговицы оторвутся и потолок пробьет, всё боялся, что ты заметишь. — У меня тоже, — еще тише признается Стив, но все еще не разводит полы рубашки, сохраняя хоть видимость приличия. Хотя что уж там терять — стояк у него не хуже, чем в тот памятный раз, и он кожей чувствует внимательный взгляд и даже полоску света от уличного фонаря на обнаженном бедре и слышит, как Баки слегка присвистывает, усаживаясь поудобней: — Ни фига себе, Стиви. Больше ни за что не назову тебя мелким, и, наверное, хватит устраивать тебе свидания. Мое счастье, что ни одна дамочка этого не видела. Они бы в очередь выстраивались, только чтобы... Стив накрывает вставший член ладонью и сам дергается от того, насколько пронзительней, острее все ощущается под пристальным взглядом. — Мне, прямо скажем, нечем похвастаться в этом случае, — в его тоне слышна улыбка, и Стив точно знает, что Баки врет. — Я просыпался рядом с тобой семьсот тридцать шесть раз. Ты тоже плохой лжец, Баки Барнс. — А из тебя никогда не выйдет звезды стрип-шоу, — смеется тот. — Погладь себя, подрочи, пожа-а-алуйста. Это просьба, перед которой Стив не может устоять, поэтому скользит ладонью ниже, сжимает яйца и упирается пятками в край дивана. Он слышит только глубокое прерывистое дыхание Баки и стук собственного сердца в ушах и сжимает веки так, что случайная слезинка путается в ресницах. Стиву знакомы эти ощущения. Неспроста он зачитал учебник анатомии, ту старую брошюру, что случайно выискал у букиниста среди пыльных книг, и несколько совсем не приключенческих романов. Но глаза Баки вновь прожигают дыру — не на коже — в сердце, пока он сплевывает себе в горсть, водит ею по члену, задевая головку краем большого пальца. Щеки горят, и воздух собирается под кадыком, чтобы вырваться наружу несдержанным легким стоном. — Невероятно, Стив… — Баки то ли шепчет, то ли тоже стонет, зажимая рот ладонью, и это звучит так пошло и возбуждающе, что у Стива мутится в голове. — Но ты хотел показать мне кое-что другое… — Иисус, Мария и святое семейство, — совершенно неуместно молится Стив, но не может — не хочет, к черту всех святых! — остановиться. — Только скажи, когда тебе станет совсем противно. Но Баки упорно не прерывает его, и до Стива долетает лишь загнанное дыхание. — Когда смотрят, то совсем иначе, — вряд ли этот шепот услышит кто-то, кроме того, кто настолько близко. Близок настолько. — Когда ты смотришь. — Мне нравится то, что я вижу, — отвечает Баки. — И, знаешь, развел бы ты колени шире… Стив подчиняется беспрекословно, подносит пальцы к губам, а после ныряет под мошонку, поглаживая вход, упирается затылком в спинку дивана. Если Баки просит, то почему бы ему этого не дать. Завтра будет всего лишь завтра, еще целых пять часов до рассвета. Когда палец ныряет вглубь, по ушам бьет глубокий низкий стон. Не свой. Он не смеет размыкать век, но чувствует — за ним следят неотрывно, и первая волна удовольствия тянется невидимой, но ощутимой нитью от одного к другому. — Давай же, Стив. Спорю, ты не останавливался на этом. И он разводит бедра, раскрывается — и пусть это всего лишь пять часов, но совершенного счастья — добавляет второй палец и толкается сразу жестко, глубоко и почти болезненно, выворачивая наружу нежные края, до крови закусывая губы. — Можешь больше? — кажется, Баки придвинулся почти впритык, но открыть глаза, чтобы убедиться, Стив не в силах. — Смазать… что-нибудь, — выдыхает Стив просяще, — круглая банка в ящике комода. И пока слышит нетвердые шаги и грохот, ухитряется еще раз удачно извернуть руку, глуша хриплый стон своим предплечьем. Рядом — долгое, выматывающее последние силы движение, жар другого тела, прохладное донышко опускается на его бедро, и… — Я помогу? — свистящим шепотом спрашивает Баки, а Стив едва находит в себе силы отказать. — Нет, ты хотел смотреть! Его дыхание прожигает лодыжку Стива, он четко чувствует — Баки устроился у самого края дивана, его запах бьет в нос, и Стив погружает пальцы в прохладной крем, размазывает по промежности, легко скользя внутрь тремя. — Вот так, Барнс, — шепчет он, прокручивая запястье. — Надеюсь, тебя все еще не стошнило на ковер. Его ступню обжигает кипятком. Губы Баки находят точку на щиколотке и кружат по косточке, ласкают, касаются нежно и осторожно, а Стив на мгновение теряет опору, чтобы после ощутить под стопой горячую и влажную кожу. — Вот так, Роджерс, — вторит Баки, опуская его ногу себе на голое плечо. — Если бы тебе достало смелости, ты открыл бы глаза. На подбородке Баки блестит влажная дорожка, челка липнет к потному лбу, рубашка белым комком валяется на полу, а в глазах — явное безумие, граничащее с потерей сознания. Это совершенно невыносимо, плевать, как рано нужно вставать соседям. Стон рождается из глубины груди и рвется в приоткрытое окно, из колодца переулка, куда-то в нью-йоркское небо, в космос, в бесконечность. Губы Баки клеймят бедро, продвигаются выше, ощупывают запястье и дрожат — точно дрожат — в такт двигающимся пальцам. В тот момент, когда горячий кончик языка скользит по краю растянутого ануса, Стив прощается с этим миром. Кто-то непременно вызовет полицию, потому что он не способен заткнуть себе рот и его вскрик точно слышно на Манхэттене. И все повторяется вновь, когда Баки приподнимается, опуская его руку на свой возбужденный член. — Странный первый поцелуй, — горячо шепчет Баки в самое ухо, — не в губы. Завтра у нас будет галлон отличной смазки, в этой какая-то горькая трава. — Черт бы тебя побрал, Баки, — и Стиву ничего не остается, как прижать горячее полуголое тело к себе, обвить ногами, руками и слизать с губ горечь ромашки и запах дешевой выпивки. Баки скользит членом по его животу и на секунду замирает прежде, чем вздрогнуть и уткнуться головой в плечо. На коже обжигающие капли спермы, и будь Стив Роджерс проклят навечно, если не мечтал об этом каждую ночь. — Наверное, это иначе с тем, кого по-настоящему хочешь, — выдыхает Баки в самое ухо. — Чтобы понять, я был готов заплатить и больше. — Придурок, — смеется Стив. — Мог бы просто спросить. — Ты бы не ответил. Ровно на секунду Баки становится серьезным, а потом с улыбкой прихватывает губами жесткий светлый вихор на затылке.

* * *

— Мы доставим сержанта Барнса в отдельную палату, — говорит кто-то прямо над его головой. — Полный покой, постоянное наблюдение, доктор Тсулла не рекомендует вам присутствовать. — Я буду с ним, — отвечает Стив, и, похоже, тон его таков, что неосторожно подошедшего врача относит к стенке. — Мы не в Нью-Йорке, — устало улыбается маленькая доктор, — и я не потребую предъявить хотя бы договор о партнерстве, но, Стив, вы должны понимать, что возможны любые последствия. Если бы вы, как обещали... — Я редко не сдерживаю слово, мэм. Сейчас именно такой случай. И если пойму, что Баки легче без меня, чем со мной — не стану навязываться. Но пока буду полезен… Доктор поднимает руки в жесте капитуляции. Выглядит Баки ужасно. Хуже, чем когда-либо Стив видел. Слева от его плеча парит серебристый шарик какого-то хитрого устройства, и от его пульсации рябит в глазах, а от звука, что не замолкает ни на секунду, в душе поселяется смутная, с каждым мгновением нарастающая тревога. Спасибо вакандским врачам — культя плеча вновь затянута плотной компрессионной тканью, и Стив изучает разводы шрамов, тянущиеся от края повязки вверх по плечу до самой шеи. Светлые, темные, выпуклые и рваные полосы складываются в фантастическое сплетение линий, цветов и листьев, и будь под рукой краски — Баки очнулся бы с ярким рисунком вместо чудовищных шрамов на плече. Что-нибудь легкое, солнечное, такое же цветное и пестрое, как главная площадь Ваканды или наряд доктора Тэсс — все в оранжевых, синих и зеленых завитках. Баки судорожно сжимает рукой грудь и едва слышно стонет во сне, серебряный шарик вибрирует отчетливей, издавая голодный писк едва вылупившегося птенца. Стив поддевает полосу тонких пластырей, заменяющих бинты, и его взору открываются синюшные неровные пятна — гниение кожных покровов, как и предупреждала доктор — цена двух быстрых разморозок после нескольких лет вне криокамеры. — Прости, Баки, прости меня, — почти беззвучно кричит он. — Я не должен был… Это слишком эгоистично. — Хэй, Стиви, — шевелятся в ответ бледные губы. — Мои желания совсем ничего не значат? Доброе утро. Я бы в душ сходил. Рука тянется, чтобы обнять его за шею, но тут же бессильно падает на стерильные простыни. — Такой дурак, — шепчет Стив в самое ухо. — Зачем, зачем решил вернуться так быстро? Будто я не подождал бы тебя. — Ты первый начал, — упрямства Баки не занимать, хоть голос звучит едва слышно, а посиневшие веки до сих пор сомкнуты. — Но сейчас я точно не смогу... ну сам понимаешь... Стив нагибается и оставляет нежный, бесконечно целомудренный поцелуй на нахмуренном лбу. — Отлить бы, — вздыхает Баки. — Гипергидратация — это нормально в моем случае, не смей звать врачей. Вспомни себя лет сто назад. И Стив тащит обмякшее, покорное тело в роскошный туалет, упирает лбом в стену над унитазом, придерживая, чтобы Баки не свалился влево, пока он сдергивает резинку тонких пижамных штанов и нашаривает рукой мягкий член, помогая попасть прицельно, словно ребенку. — Теперь я точно убью тебя, — улыбается Баки, не открывая глаз. — Это унизительно для моего достоинства. — Я говорил то же, слово в слово, — ворчит Стив, пока почти несет его обратно. — Желудочный грипп, кажется. В тридцать четвертом заблевал полкомнаты, до сих пор помню запах. — Не-а, испанка, — слабо возражает Баки и проваливается в беспамятство. Серебряный шарик у его виска монотонно потрескивает, и Стив укладывает пальцы на шею Баки, туда, где слабо, но верно бьется пульс. Сам откидывается на спинку кровати и прикрывает глаза. Всё хорошо. Всё непременно будет хорошо. Если не верить в это, позволить себе слабость сомневаться…