Следуя за тобой

      Свет.       Яркий слепящий свет.       Да выключите кто-нибудь свет!       Уоррен очнулся, и, едва открыв глаза, зажмурился от безжалостно направленного на него света. Спину мгновенно пробрал холодный пот, сердце начало бешено колотиться. По крайней мере, эту ночь он пережил. Уже хорошо.       С обретением ясности в голове он начал чувствовать свое тело и вместе с этим пришел в еще большее недоумение. Руки…связаны? Привязаны к чему-то? Он попытался взмахнуть ими, но не смог — в запястья впились тугие ленты. Ноги тоже, кажется, не слушались.       «Твою мать! Что со мной? Где я?»       Хотелось позвать на помощь, но горло предательски пересохло.       Наконец глаза привыкли к интенсивному освещению, и Уоррен обнаружил, что сидит привязанным к стулу. Пошевелить чем-то кроме головы не представлялось возможным. Само помещение, в котором он находился, меньше всего походило на комнату в кампусе: белые стены без окон, белый диван, какая-то техника, шкафы, а вот стоит прямо напротив и слепит его большая лампа, наподобие той, что используют фотографы для своих съемок…съемок?       — Иду, иду! — внезапно раздался голос за стеной. Такой знакомый голос…не сулящий ничего хорошего.       Под блеск софитов навстречу Уоррену вышел Нейтан Прескотт. В руках у него была фотокамера, весьма увесистая на вид.       — Добро пожаловать в мои владения.       Суженные донельзя зрачки, трясущиеся руки; кажется, вот-вот они выронят дорогущий фотоаппарат. Нейтан псих, это известно давно, а сейчас была и вовсе картина маслом.       — Где я? — сипло произнес Уоррен.       — Это? Это моя проявочная. Я проявляю здесь человеческие пороки.       Казалось, он давно подготовил эту фразу и ожидал, какой она произведет эффект. Момент для искушенного ценителя был, мягко говоря, неудачный.       — Ты больной? Развяжи меня!       Нейтан поморщился.       — Обычно я приглашаю сюда подруг…то есть не я, а Марк. Но сегодня здесь ты, а значит, все будет по-другому. — Он подошел еще ближе, почти нависая над своим незадачливым пленником.       — Ты думал, — продолжил он тихо, — можно просто так перейти мне дорогу? Умничать? Я тебя сотру в порошок. Смеялся надо мной? СМЕЯЛСЯ! НАДО! МНОЙ! Я ненавижу тебя, слышишь, ублюдок? Я, СУКА, ТЕБЯ НЕНАВИЖУ!       Пока Уоррен соображал, когда это он успел перейти ему дорогу и кто такой Марк, Нейтан отошел в сторону и потянулся за бутыльком на приставном столе. Затем отложил камеру, свободной рукой взял шприц и набрал в него жидкость из бутылька. Руки все еще тряслись, и ее добрая половина вылилась под ноги. Он не заметил.       — Ничего, — доносилось бормотание. — Жертва прекрасна в своей беспомощности. Рэйчел это знала…и где она сейчас? Марк чуть не убил меня, но теперь он точно будет гордиться этими фото…       — Рэйчел? Фото? — Уоррен почувствовал, что он на грани того, чтобы сойти с ума. Очнуться связанным в какой-то проявочной, больше похожей на бункер, рядом этот псих, который собирается вколоть ему дозу наркотика, а потом зачем-то фотографировать — все это не укладывалось в голове. Но чувства страха уже не было — стало ясно, что пора отсюда выбираться.       Нейтан присел перед ним на корточки, держа шприц в руке, и посмотрел в глаза — неожиданно близко и доверительно.       — Ты не понимаешь. Я хочу быть как Марк.       Уоррен со всей силы боднул его в переносицу. «Довольно сантиментов.»       Странно и страшно было смотреть, как быстро тот обмяк и рухнул от, казалось, пустякового удара: неустойчивое психологическое состояние сыграло с ним злую шутку. А в Уоррене будто проснулась энергия разрушения: он дернул правую руку, лишь бы успеть дотянуться до лица своего обидчика кулаком, и ослабил хватку ленты, которой был привязан. Ему потребовалось несколько минут, чтобы освободить руку из тесных пут, и затем, с небольшим трудом, все остальные конечности. Ноги затекли и не сгибались, голова гудела, но Уоррен наконец был свободен. Если можно назвать свободой нахождение неизвестно где.       Нейтан продолжал лежать на полу; весь его вид, обычно дерзкий и наглый, в мгновение стал жалким и беспомощным. Из носа сочилась кровь. Уоррен взглянул на немощное тело и с трудом подавил в себе внезапное темное желание избить его ногами, со всей дури, унизить и отомстить за то, что пришлось пережить. Но…нет, это совершенно неприемлемо.       Его внимание вдруг привлекла стопка черно-белых фотографий, сиротливо лежащих на столе. Все остальные поверхности в помещении были пустыми и стерильно чистыми, будто кто-то устраивал здесь генеральную уборку. Уоррен пролистал снимки и обомлел — на фотографиях были связанные девушки, без сознания или с мутными взглядами, лежащие на полу или сидящие на стуле; была среди них и та самая Рэйчел — он никогда не видел ее, но хорошо запомнил миловидное лицо с листовок.       Снимки вызывали страх, от них веяло могильным холодом.       «Жертва прекрасна в своей беспомощности…вот оно что…»       Уоррен хотел разорвать фотографии, но вместо этого почему-то положил их в карман. Негодование кипело в нем, как смола.       — Ты хотел и меня выставить мучеником, мудак? — крикнул он в пустоту. — Как этих несчастных девушек? Если чужие страдания приносят тебе радость, то ты…ты…       Гулкое эхо было ему ответом.       Уоррен устало потер глаза. Ему показалось, что он окончательно потерял над собой контроль и рассыпается на сотни атомов и молекул.