Над уровнем прыжка

Мне нужно найти место, где я смогу спрятаться, <right><b><i>Пусть начнётся шторм, Меня не сломать. Нет, я не могу жить, сдерживая слова. Ведь я знаю, что не уйду бессловесной. Naomi Scott — Speechless

      Бэкхен считал, что самым лучшим за этот вечер был Сехун, холодное кофе из автомата и заснеженный парк, в котором было много похожих друг на друга парочек. Они держались друг за друга так крепко, словно нет больше никого важней для них кроме спутника, словно сейчас тот самый момент, который обычно хотят остановить этот момент в своей памяти вечно.       Связующий не хотел запоминать. Желательно стереть дочиста. Он сжимал пальцами бока жестяной банки, смотрел куда-то в деревья и был благодарен блокирующему, который сам нашел тему для пустого монолога в никуда. Юноша кутался в шарф от немного колкого февральского мороза, иногда отпивал из своей банки кофе, жалея, что не взяли горячий, а еще говорил о Бэкхи. Бёну нравилось слышать с каким восхищениями сокомандник говорит о его младшей сестре, как описывает их первую встречу в кафе на двойном свидании, как, мило краснея, поцеловал ее у подъезда, как руки тряслись, застегивая рубашку на их первое официальное свидание. Словно ему не было девятнадцать, а пятнадцать и он совсем не знал что делать.       Бэкхен улыбался, делал вид, что участвует слушателем в разговоре, а на самом деле был мысленно все еще в спортзале на полу, слышал обидное «задохлик» и ощущал, как в легких закончился воздух.        — Хён, ты меня совсем не слушаешь?        — А? — дернулся Бён, поворачивая голову, переставая смотреть куда-то в сугробы. — Прости, я действительно немного задумался. Ты отлично пытался меня отвлечь.        — Но не вышло? — Сехун допил свое кофе и выкинул пустую банку в рядом стоящую мусорку. — Я могу тебя выслушать.        — Ты не стал старше за два часа, О Сехун. Мне самому понять надо, что между нами происходит. Мы словно и движемся к чему-то, а на самом деле стоим на месте и не двигаемся, — неуверенно выдал Бэкхен, провожая взглядом белое облачко пара, что вырвалось из-за рта. — Сам ничего не понимаю.        — Расскажи мне и я помогу.       Бэкхен посмотрел на обеспокоенно младшего, который вдруг взял его ладонь и крепко сжал в своей в знак поддержки. Острая мысль кольнула в подсознании уже который раз. У него никого не осталось из близких с кем он мог поговорить, попросить совета и просто помолчать. Минсок, единственный с кем он мог бы себе позволить поднять тему отношений между ним и Чанелем, остался в осени и в Китае. Так далеко, что уже и их и нельзя назвать уже близкими друзьями. Они даже больше не обедали в столовой вместе. Совсем.       Сехун оказался сейчас тем самым плечом, об которое не страшно было опереться, теми ушами, которые готовы были слушать, и Бэкхен хотел верить, что ему не плевать.       Вдох и слова сами полились рекой, рассказывая их историю. Начиная от первого курса, той девушки, матчей на паре до сорванных голосов заканчивая поцелуями в ванной на Рождество и в раздевалке на соревнованиях. В словах неожиданно таилось то, что он не осознавал в полной мере — надежда на что-то светлое. Бэкхен читал сотни историй в интернете от миллиона людей о том, что любовь окрыляла, даже безответная, даже свободные отношения. Любая разновидность любви заставляла людей двигаться. Его любой вариант кроме «долго и счастливо» прибивал гвоздями к земле и запрещал летать.       Сехун, замерзший и хлюпающий спустя тридцать минут носом, слушал внимательно, поглаживал ладони пальцами и смотрел, так как и должен смотреть переживающий друг — верно и поддерживающе.        — Теперь понятно, почему тебя так задели его слова на тренировке…        — Он сам дает мне надежду, все эти намеки, прикосновения, которые он позволяет, когда мы одни. Все это сводит с ума и мне действительно хочется верить, что это не просто в стенку все делается, а для чего-то. Он отлично знает, как я себя чувствую, как я не могу дождаться сакуры.        — Поговори с ним без этих всяких деревьев.        — Я пытался, но он уперся.       Сехун закусил губу, явно не зная, что сказать, поэтому он просто встал, попрыгал пару раз на месте, явно разгоняя кровь по телу из-за холода, пробравшегося даже под теплую куртку, и предложил пойти в сторону дома: им завтра обоим нужно было на первую пару. После разговора Бэкхен смог, наконец, как-то поговорить с Сехуном и не думать о том, что происходит у него в душе, что огонь в грудине наконец погаснет.        — А, хён, — за два квартала до дома Бэкхена произнес блокирующий, — у Бэкхи скоро день рождения и ты не знаешь, что она хочет больше всего?        — Она тебе разве не говорила? — удивился Бён. — Мне она уже составила маленький список из того, что я обязан ей подарить. Это на нее не похоже.        — Сказала, что я сам должен подумать и придумать, а я хочу осуществить какую-нибудь ее мечту. Может она давно хочет куда-то сходить, косметику, поход на концерт?        — Я, честно не знаю, но обещаю подумать, ладно?        — Ты лучший, — Сехун приобнял связующего за плечо, и они продолжили разговор о преподавателях пока не дошли до дома. Рукопожатие, взгляд в глаза и такое нужное сейчас:        — Все будет хорошо.

***

      Бэкхен наверно игнорировал Чанеля почти три дня. Ловко уходил из-под рук, появлявшихся рядом с головой стоило пройти мимо лестницы, проскальзывал в столовой в очереди быстрей всех, кушал огромными кусками и скрывался в коридорах университета еще до того как Пак успевал купить себе обед и выйти из толпы. Сехун только качал головой, жал плечами, когда Кёнсу, в несвойственной для него манере речи, интересовался о том, что происходит. До облизывал губы, быстро хлопал ресницами и действительно был заинтересован в развитии чужих отношений, а почему так и не говорил, а О и было не особо это и важно.       Сегодня четвертой парой стояла физкультура, смежная с группой Чанеля. Посетовав физруку на резко скрутивший живот и на легкую головную боль, Бэкхен успешно провалялся в его тренерской на узком диване сперва с книгой, а потом и с закрытыми глазами в объятиях Морфея. За минут пятнадцать до конца пары Бён тихонько проскользнул в раздевалку, схватил банные принадлежности, полотенце и белье и нырнул в душевые, занимая самую дальнюю и выкручивая краны с горячей и холодной водой почти на максимум.       Капли барабанили по кафелю, Бэкхен мычал себе под нос что-то похожее на новый хит мужской группы, топал ногой по небольшим лужам, поднимая столп брызг, поэтому срегировал на посторонний шум только тогда, когда дверца его душевой со всей силы ударилась об стенку, а Пак подошел к нему со спины.        — ТЫ ОХУЕЛ?! — почти на ультразвуке проверещал Бэкхен, отворачиваясь лицом к крану и стараясь тут же придумать, как сбежать. — Тебя, блять, мама не учила стучаться там и не заходить голым к другим парнями в ебанные душевые?! Нет?!        — Голый из нас двоих только ты, Бён, — Чанель сделал шаг вперед и прижался грудью к чужой мокрой спине. Из-за этого Бэкхен отчетливо почувствовал ткань белья в районе ягодиц и член, совсем немного напряженный. — Почему ты меня избегал?        — Блять, Пак, ты не находишь, что сейчас не место для ебанных обсуждений наших проблем? Давай поговорим в раздевалке, а? Пожалуйста…        — Там сейчас все наши парни, поэтому нет.        — Они все сейчас сюда придут!        — А ты не верещи и все будет хорошо. Так, на чем мы остановились.       Бэкхен, не выдержав, резко сел на корточки, обхватив себя руками и зажмурился. Стыдно, боже как стыдно. Почему этот Пак Чанель вечно творит такое, непонятное, странное и такое… Додумать Бён не успел совсем. Чужие пальцы, едва касаясь, прошлись по позвоночнику, задерживаясь на шее, и немного помассировали затылок. Крупно вздрогнув, Бэкхен вскочил, развернулся и со всего размаху зарядил тому рукой по лицу. Из-за влаги удар вышел не больным, но оглушающе громким.        — Выйди из душевой. Немедленно.        — Бэкхен, я не хотел…        — А ты, блять, ничего не хочешь, все случайно. Выметайся нахуй, пока я тебе голову об кафель не раскрошил!       Чанель видимо увидел в его глазах адскую ярость, поэтому сглотнул и вышел, плотно закрыв дверь душевой. Злой и с красными ушами от смущения Бэкхен сменил теплую воду на прохладную и простоял под струями еще пару минут, чтобы унять стыдливое возбуждение.        — У тебя красивые родинки на спине, — Чанель сказал это тихо, но в тот момент, когда Бэкхен выключил воду, поэтому раскраснелся вновь.       Никто и никогда не хвалил его родинки. Наверное, потому что никто их и никогда не видел.       Первое, что сделал Бэкхен когда натянул на влажное тело чистую рубашку и штаны, врезал Паку куда-то в солнечное сплетение, от чего тот осел на скамейку, схватившись за живот. Бёну даже не жалко его, он не дернулся когда Чанель просидел с болью на лице пару минут, потому что понимал, что тот мухлюет, пытаясь вызвать сочувствие к своей персоне.        — Еще раз так сделаешь, и я тебе сломаю челюсть, клянусь.        — Я думал, что тебе понравилось…        — Ты явно думал членом, а не головой, — с грохотом закрыв дверцу, Бэкхен подхватил свою сумку и вышел из раздевалки. Пак, взяв свои вещи, последовал следом.       Они остановились в тихом коридоре, где давно уже преподаватели отчитали свои лекции, а студенты ушли или в другой корпус, или домой. Отлично подходит для разговоров. Бён завернул в незакрытую аудиторию, швырнул ношу под стулья и сел на стол, закинув ногу на ногу. Чанель, как подбитый пес, прикрыл дверь, тихонько подошел и склонился в поклоне.        — Прости, я не хотел обидеть тебя тогда на тренировке. Я не хотел называть тебя «задохликом», это вырвалось чисто случайно и потому что парни задали неожиданные вопрос. Я среагировал по привычке. Прости, пожалуйста.        — Это все? — вскинув брови, Бэкхен сложил руки на груди.        — А я еще в чем-то виноват?        — Ты конченный долбаеб, Пак. Блять, не подходи ко мне больше ближе, чем на расстояние километра, — Бэкхен едва сдерживался, чтобы не подойти и не набить тому лицо. Пройтись кулаком по носу, задеть скулы, а потом, извиняясь, целовать каждый сантиметр его лица. Ужасное ощущение.        — Прости, что зашел к тебе в душевую… — неуверенно начал Пак, заглядывая в чужие глаза и видя в них намек на продолжение быстро выпалил: — Просто тебя невозможно было выловить совсем после нашего собрания в зале. Ты избегал меня, а в душевых мало пространства и у тебя просто не оставалось бы выбора как поговорить.        — Ты давно стал таким тупым не особо далеким? Видимо, нет, иначе, почему я раньше этого не замечал?        — Простишь? — Чанель сделал шаг вперед, засовывая руку в карман. — Я, правда, не хотел не унижать тебя и ничего из того, что сделал. Я, правда, делал это все случайно и неосознанно.        — Тогда о чем ты хотел поговорить? Я думал, мы до сакуры и ее цветения вообще больше никогда не поднимем никакую из тем, которые меня интересуют. Так что… Вообще мне кажется, что легче просто отказаться от всех чувств, что сжигают внутри и жить дальше одному. Мне хотя бы не было больно за чужие слова, взгляды и действия. Ты, Пак Чанель, невежественное чмо, понял. Может я даже тебя уже и не люб…       Слова Бёна пропадают в чужих губах, которые в считанные мгновения оказываются на его, мягко сминая. Чанель резко достает руку из кармана и раскидывает что-то над ними. Положив руки на чужую грудь, связующий не успевает ни возмутиться, ни спросить, потому что на тыльную сторону ладони приземляется помятый лепесток сакуры, немного потертый, но все еще безумно красивый и бледно-розовый. Весь пол вокруг них, их волосы, стол осыпаны мелкими лепестками цветущей вишни. Непахнущей, но легкой и такой прекрасной.        — Это…        — Наша цветущая сакура, — тихо выдал Пак, прикасаясь своим лбом к чужому. — Я тоже видимо погорячился, давая такой срок, поэтому пошел и купил сакуру в пакетиках. Так вот, Бён Бэкхен, ты будешь моим парнем?        — Подожди, подожди, вот так вот просто?        — Юра правильно сказала тогда. Мы сгорим, прежде чем решимся, так зачем ждать? Так что?       Бэкхена кажется, окунули в самое теплое озеро на планете, потому что от удовольствия и счатья, что накрыло с головой, поджались пальцы на ногах и сам он приосанился, а вдох застрял где-то в легких, не желая возвращаться обратно. Бён плохо понимал, что происходит. В одну секунду мысли перемешались, голова активно закивала, а после оба уже жмурились, когда Чанель смазано, коснулся губами чужой скулы. Связующий дернулся, сжал пальцы, сминая несколько лепестков, что лежали на парте и молился о том, чтобы момент застыл вот сейчас.       Чанель подошел еще ближе, вплотную, провел носом по щеке, где секундой назад застыл воспоминание поцелуй, коснулся им беновского носа, а потом поцеловал так головокружительно, что Бэкхен схватился руками за чужие плечи, сминая рубашку. Поцелуи всегда такие опьяняющие? Такие, что ты готов до конца жизни ласкать друг друга губами, проходить языком по кромке зубов и краешку рта, а потом, глотнув воздуха, вновь раствориться в чужом вкусе?       Их первый поцелуй имел привкус коньяка и полное отсуствие четких ощущений того, что они творили. Второй был со вкусом слез, истерики и страха перед прошлым. Зато сейчас он имел самый лучший букет чувств. Бэкхен впервые за последние недели чувствовал себя действительно счастливым, не сгорающим, а, наоборот, воскресающим из пепла. Чанель на вкус был как блинчики из блинной, как мисо, которое он развернул ему на голову, с легким ароматом спортивного зала и кожи от волейбольных мячей.       Пак сочетал в себе все то, что Бэкхен так полюбил за последнее время. От легкой щетины у самых ушей, от вредного характера и горы проблем, до трещин на губах и безумных карих глаз, смотрящих на него сейчас так, словно он самое дорогое, что может быть у Чанеля за всю жизнь. Юноша не выдержав, всхлипнул от передозировки ощущений внутри, склонился к чужому плечу и крепко обнял, цепляясь пальцами за рубашку на спине, прячась в чужой шее.        — Я люблю тебя, Бэкхен.        — Это слишком сильные слова, — выдохнул горячий воздух тому в кожу Бэкхен. — Давай ограничимся сейчас обычным «ты мне нравишься».        — А я все равно люблю тебя.        — Дурак, — глупо хихикнув Бён вновь прижался к сильному телу Чанеля, растворяясь в теплых объятиях.       Как же сейчас ему хорошо.