Just Breathe Against the Glass, Leave Me Some Kind of Sign

Пока Германн и Несса беседовали с глазу на глаз в спальне, Ньют стоял на кухне и перемешивал кипящий бульон. Он пытался сфокусировать свои мысли на приготовлении еды, но был способен концентрироваться только на разговоре Германна и Ванессы, которые говорили слишком тихо, чтобы различить слова, но достаточно громко, чтобы уловить серьёзный тон разговора. Ньют волновался, что они говорят о нём. Хуже он волновался, что они говорят о нём, потому что знают, и скоро он потеряет всё. Германн не упоминал об этом. Даже не догадывался, и, судя по его реакции в машине, ему бы не понравилось, узнай он. Но может он знал? Или может Ванесса всё поняла. Она несомненно умна и сообразительна. Ньют готов был поклясться, она смотрела на него и читала как открытую книгу. Но они пока не выгнали его, это ведь хорошо, так? Может они и не знают. Или, может, знают, и Германн готов применить грубую физическую силу, чтобы выбросить Ньюта из своей жизни, если придётся. Чёрт, Ньют не мог драться с парнем с тростью, это как получить тысячу негативных очков к карме. И тем более он не мог поступить так с Германном. Мысль о драке с Германном заставляла его желудок сжиматься. А сейчас воображение начало рисовать совсем другие картинки… «Остановись, Ньют» — сказал он сам себе. «Не делай вещи еще хуже, чем они уже есть. Разве тебе недостаточно того, что ты влюблен в женатого мужчину? Теперь ты хочешь фантазировать о нём?» Всё началось полгода назад и продолжалось до сих пор, когда Германн смеялся над очередной из идиотских шуток Ньюта, которые никогда не были хоть каплю смешными, но лицо Германна светилось, и зубы прикусывали нижнюю губу, чтобы заглушить смешок, и в уголках его глаз собирались маленькие морщинки, тогда Ньют осознал, что он упал, метафорично расколол свой череп и сам себе создал сотрясение мозга от любви. Или возможно его череп буквально раскололся, когда он был вне своего разума, и тогда он влюбился в Германна Готтлиба. Почему? Как? Почему? Когда? И снова — почему? Эти вопросы перманентно звучали в голове Ньюта, и на многие у него был ответ. «Как?» — проводя буквально каждый момент своей жизни с этим мужчиной на протяжении последних пяти лет. «Когда?» — он уже объяснил для себя, когда осознал это, но наверняка это чувство скрывалось в нем не один год. И «почему?»…Это было очевидно. Потому что это Германн, мать его, Готтлиб. Как Ватсон и Шерлок, как Линдси Бакингем и Стиви Никс, как… Германн, мать его, Готтлиб и Ньютон Гайзлер. Они как инь и янь, корректирующие худшие импульсы каждого из них, поддерживающие лучшее друг в друге, вызывая между собой бесконечные споры, которые всегда преследовали взаимное стремление найти истину (и, в конце концов, немного здорового соперничества, в котором не было ничего неправильного). Так что то, что он влюбился в Германна, не было сюрпризом для Ньюта. Пугающе, да, потому что, повторимся, Германн был женат и любил свою жену, а Ньют не посмел бы разрушить их счастье. Отношения его родителей продолжали давать свои плоды, атрофируя в нём возможность разрушить что-то хорошее и чистое, а брак Германна как раз казался для него таким. По-прежнему не удивительно. После осознания того, что он влюблен в Германна, Ньют принял два очень ответственных решения. Во-первых, он должен был просто прекратить это. Просто найти способ перестать любить его. И во-вторых, он должен был убедиться, что Германн никогда не догадается о его чувствах. Ньют не мог справиться с этим. Он боялся. Что если Германн обо всем догадается…он наверняка рассмеётся ему в лицо, или будет в ярости, или просто прекратит любые контакты с ним. Ньют не мог так рисковать. Так что он применил план «операция разлюбить Германна». Он начал искать все его недостатки: его ужасное чувство вкуса, идиотская прическа, педантичность и занудство, постоянная необходимость исправлять грамматические ошибки, обидчивость и раздражительность, непоколебимость в собственной гениальности. Он пытался сфокусироваться на его изъянах, когда был рядом с ним, но каким-то образом они стали привлекать его. Да, Германн плохо одевался и выглядел так, будто натягивал на себя первое, что выпадало из шкафа. И да, своим видом он словно косил под Алана Тьюринга в 1950-х. Но эти черты складывались в его собственный уникальный стиль, который подходил его личности, более обеспокоенной пониманием процессов вселенной, чем своим внешним видом. И да, он был ужасно педантичен и полностью сфокусирован на работе, но Ньют в какой-то степени сам был таким со своей одержимостью в устранении каких-либо бредовых мифов об анатомии Кайдзю или рок-группах 1980-х. Они оба глубоко любили предметы своего изучения и страстно желали выяснить о них всё, от чего казались погребенными под слоем собственной педантичности. Итак, когда стадия первая потерпела жалкое поражение, Ньют переключился на план Б: сбрасывание на их отношения атомную бомбу ненужных конфликтов. Он начал заострять внимание на малейших различиях в их мнениях, преувеличивая масштаб спора и дополняя его мелочными оскорблениями. Это было сделано, чтобы ухудшить отношение Германна к нему, и это помогло, но постоянное разжигание конфликтов на ровном месте было трудной задачей. Ньют не соглашался с ним, даже когда хотел согласиться, уходил, когда хотел остаться, огрызался, когда хотел рассмеяться. И он видел вспышки боли в эмоциях Германна, непонимание, немой вопрос «почему?». Ньют сам не мог ответить на это. Он на самом деле не был таким ублюдком, и тем более никогда бы не повел так себя с Германном, несмотря на их различия во мнениях. В одну ночь Германн не выдержал и закричал на него: «Я не понимаю, почему ты стал таким? Что я сделал, чтобы заслужить такую ненависть?». И Ньют ответил: «твоя проблема в том, что ты думаешь, будто когда-то нравился мне!». Но это была такая очевидная ложь. Ньют сбежал из комнаты, прежде чем Германн мог успеть начать копаться в этой сложной лжи, после чего он, кажется, просто забыл об этом, свыкся с тем, что Ньют будет таким некоторое время, и ему стоит просто подождать, пока это не прекратится. Это выводило Ньюта из себя, потому что, чёрт, Германн знал его так хорошо. Чёрт бы его побрал за то, что он был именно тем, кто был необходим Ньюту. А особенно за то, что в него оказалось так легко влюбиться. Ньют всё ещё отважно принимал попытки разрушить, взорвать, уничтожить их отношения, когда в Шаттердоме появился Беккет. И та идея «подсоедини-свой-мозг-к-кайдзю», за которой последовала та самая диктофонная запись, которая возникла вовсе не по тем причинам, о которых мог подумать Германн. «Ты заставил меня сделать это» — сказал тогда Ньют, имея ввиду «ты поставил меня в безвыходную ситуацию, и я буквально собираюсь рисковать своей жизнью, для того, чтобы спасти мир и попытаться доказать тебе, какой я неудачник и что недостоин тебя» Это не сработало. Ну, часть со спасением мира удалась. Но часть «заставить Германна бросить меня» вновь провалилась. Ньют понял это, когда Германн смотрел на него с мягкой улыбкой, в которой читалась любовь и забота, тогда Ньют осознал, что никогда не сможет выкинуть Германна Готтлиба из своего сердца. И он сдался. И случился дрифт. И сейчас часть разума Ньюта в прямом смысле внутри разума Германна, и он не знает, попал ли туда его самый секретный файл под названием «я люблю тебя настолько сильно, что это буквально разрушает меня». Он вернулся из своих мыслей в настоящее, где стоял на кухне Германна и перемешивал суп, стараясь не выскочить из своего тела в приступе нервных навязчивых мыслей. Он услышал крик Германна «Нет!», и Ньюта переполняло любопытство, что заставило Германна так громко среагировать. Они были в спальне уже около десяти минут. Может Ньют и преувеличивал свои подсчеты, но в любом случае казалось, что прошло уже много времени. Может они замышляют заговор. Может сейчас он презентует свое великолепное блюдо и посмотрит на вежливую улыбку Ванессы, после чего она скажет, что его больше не желают видеть в их доме и закроет перед ним дверь. И честно говоря, он бы даже не разозлился на неё за это. В том, что Ньют совершил ошибку и влюбился в женатого мужчину, совершенно нет вины Ванессы. Она нравилась Ньюту, нравился её ум, её характер, нравилось, как она подходит Германну, как он без ума от неё. Ему казалось, что если бы он не был таким влюбленным больным идиотом, они с Ванессой могли бы стать хорошими друзьями. А еще она была довольно привлекательной женщиной, поэтому возможно Ньют даже немного ревновал, что эти два сексуальных человека вместе, а ему не досталось ничего (и да, он считал Германна привлекательным и сексуальным, он бы подрался с любым, кто не согласен с этим; он неплохо разбирался в человеческой анатомии и мог представить тело Германна даже под слоем дурацких свитеров). Возможно у него было немного разбито сердце из-за того, что ему придется сидеть сейчас с ними и притворяться, будто всё в порядке, и даже если его не выгонят, в конце концов, ему придется уйти самому, зная, что, когда он наконец оставит их наедине, у них наверняка будет отличный секс. Ньют чувствовал расцветающую боль в груди, которая забивала его глотку, заставляла сыреть глаза. Он протёр их, мысленно ругая себя за глупое поведение, положил ложку на стол и уставился в кастрюлю. Он не мог делать это. Не мог просто сидеть с ними, притворяясь будто всё хорошо, наблюдая, как они строят глазки друг друга, пока Ньют тут третий лишний. В любом случае, еда почти готова, так что он просто оставил записку и уйдет, позволяя насладиться им обществом друг друга, всей этой сентиментальностью и ерундой вроде «и жили они долго и счастливо». Ньют прошел в гостиную, поднял свою куртку и набросил её на плечи. Он уже завязывал ботинки, когда дверь спальни открылась. В двери появился немного бледный Германн, хотя Ванесса выглядела довольно бодро и весело. Ньют мог предположить, что случилось: Германн только что был проинформирован об ужасной влюбленности Ньюта, и сейчас готовился выгнать Ньюта из квартиры. Что ж, Ньют был на шаг впереди него, так что в этом не было необходимости. — Что ты делаешь? — спросил Германн. — Ньютон? — Еда готова, — сказал Ньют, опуская глаза на свои ботинки, стараясь поспешно закончить со шнурками, но от этой спешки становилось только хуже, — Подумал, стоит дать вам двоим возможность побыть наедине. — Ты уходишь? — спросил Германн. Интонация, с которой он сказал последнее слово, заставила Ньюта остановиться, поднять взгляд на него, потому что он мог поклясться, это прозвучало так…но нет, это не могла быть печаль. Невозможно. Ньют просто обманывал себя. Ньют пожал плечами и перевел взгляд обратно вниз, не сказав ничего. Он услышал шаги, приближающиеся к нему, и был немного удивлен увидеть темные тонкие пальцы и почувствовать нежное прикосновение рук к его плечам. Он снова посмотрел наверх. — Ньют, мы бы очень хотели, чтобы ты остался, — сказала Ванесса, — я только познакомилась с тобой, а Германн будет очень разочарован, если ты не останешься с нами на ужин. Ты останешься? Пожалуйста. Она звучала так искренне. Ньют понял это сейчас, понял, что Германн нашел в ней. Они едва знали друг друга, но она каким-то образом заставила Ньюта почувствовать себя самым важным человеком в этой комнате, будто она ощутила бы себя опустошенной, если бы он ушёл сейчас. Он мог поспорить, то же самое Германн всегда чувствует с ней. Боже, какой счастливый ублюдок. Ньют не мог даже представить, как можно отказать ей, так что он кивнул и снял ботинки. Германн заметно расслабился, когда Ньют снял свою куртку, он снова выглядел счастливым, бледность с лица пропала, он улыбался. Ньют улыбнулся в ответ, но почувствовал отголосок своего разбитого сердца, когда понял, что вероятно эта улыбка предназначалась Ванессе. Конечно, его улыбка переназначалась ей. Ньют никогда не получит, то чего хочет. Теперь слова Ванессы зазвучали иначе: они делают ему одолжение, позволяя остаться с ними на ужин. Это всё. Они сидели за столом. Ньют расставил тарелки, ложки, вилки, палочки и поместил кастрюлю с супом в центр стола, тонко порезал мясо и овощи, разложив их на тарелки вокруг главного блюда. — Осторожно, горячо, — предупредил Ньют, усаживаясь за стол напротив Германна и Ванессы, — Германн говорит, что я как настоящий китаец. Ванесса улыбнулась ему. О, это было…чертовски мило, то, что эта улыбка предназначалась ему. Ньют не мог не ответить на нее. — Как заботливо, — сказала Ванесса, кладя свою руку на руку Ньюта, — не так ли, Германн? — Время от времени он показывает проблески заботы и внимания, — ответил Германн, быстро взглянув на Ньюта, а затем на кастрюлю. Был какой-то нервный тремор в том, как он поднял палочками кусок мяса и бросил его в бульон. — Примерно также часто, как его проблески истинной гениальности, то есть довольно редко, насколько я могу вспомнить. — Эй, — недовольно прервал его Ньют, — я вообще-то приготовил тебе ужин, ублюдок, и между прочим, чёрт возьми, я готовил тебе как минимум дважды в неделю в течении последнего месяца! — Твоё определение заботы это периодическая готовка? — ответил Германн, вскидывая брови. — Стоит ли нам говорить о твоей склонности пересекать линию, бросать внутренности кайдзю на мою голову и врубать свою ужасную музыку часами? — Это часть моего стиля, — сказал Ньют, бросая овощи в кастрюлю, — и между прочим ты весь буквально оживляешься от предвкушения, как будешь орать на меня за то, что я пересекаю линию, и ты уже научился швырять органами обратно в меня, а ещё ты в тайне напеваешь себе под нос песни Металлики. Тебе нравится все это, мерзкий ты лицемер. Ванесса рассмеялась. — Готова поспорить, он прав, — сказала она, — не надо врать своей жене, Германн, скажи, он прав? Германн пробормотал что-то о заговоре против него, и слегка покраснел, что показалось Ньюту невероятно милым, пока Ванесса продолжала смеяться. Ньют подцеплял мясо и овощи палочками, пока Ванесса расспрашивала его о его жизни. Ему было легко отвечать ей, намного легче, чем было с Германном, как он обнаружил для себя. Возможно, это из-за их разных характеров: она открытая и мягкая — полный контраст закрытому, холодному Германну, который постоянно старается держать дистанцию. Ньют сумел избегать большинства вопросов о его личной жизни довольно долгое время, но это не могло продолжаться вечно. — Так ты встречаешься с кем-то? — спросила Ванесса. Ньют услышал, как Германн подавился едой, и бросил на его обеспокоенный взгляд, но Германн лишь отмахнулся от него, принявшись напряженно изучать узоры на тарелке. — Эм, не совсем, — ответил Ньют, присоединяясь к заинтересованности Германна красотой тарелки, — у меня не так много времени между работой и…работой. В любом случае меня сейчас никто не привлекает. — Правда? — спросила Ванесса, стуча пальцем по столу. — Вообще никто? Никто из коллег? Возможно, вы близки с кем-то на работе? Германн громко закашлял, и Ньют подумал, не добавил ли он слишком много специй в суп; он знал, что Германн едва переносит еду, которая хоть немного переходит за границы нежной остроты. — Эм, я имею в виду, в лаборатории работаем только мы с Германном, по большей части, — сказал Ньют, разрезая гриб и прикладывая слишком много усилий, так что он буквально раскололся надвое, — так что, как я и говорил, совершенно никто. — Так, ты знаешь Германна, — сказала Ванесса, — расскажи мне, что ты думаешь о нём? — Несса… — прошептал Германн. Ньют взглянул на них, заметив, как они передают между собой какое-то сообщение, которое он на первый взгляд не способен понять, но в его голове хранилась вся информация об их браке, и какая-то часть этой информации смогла бессознательно просочиться. Так что он смог прочесть его, и это было предупреждение, обеспокоенность, сигнал «остановись». Останови что? Они знают — понял Ньют — блять, о боже, конечно, они знают. — Я хотела бы узнать, — сказала Ванесса, переводя взгляд со своего мужа на Ньюта и улыбаясь ему, — очень хотела бы узнать. Мне всегда было интересно, могут ли другие понять тебя, Германн. Ньют отложил свои палочки, пристально смотря на Германна и Ванессу. Ему надо быть предельно аккуратным, иначе он рискует рассказать всё, за что Германн будет ненавидеть его, а Ванесса сочтет разрушителем их семьи, после чего все будет уничтожено. Но…блять, он не мог солгать. Он уверен, что не может. — Я думаю… — начал Ньют. Он посмотрел на Германна, встретившись с ним взглядом. Германн был с той же любящей улыбкой, как всегда, с той же верой в Ньюта. «Блять» — все что мог подумать Ньют сейчас. — Я думаю, он великолепен и очень умен, — сказал Ньют, — по крайней мере когда может выйти из зоны комфорта и сделать эту вещь, «позволить цифрам вести меня», от которой он всегда в восторге. Люди недооценивают его, думают, что он такой обычный, что его работа должно быть скучная, рутинная и безопасная, но это не так. В нём полно неожиданностей. Так что…да, он великолепен. Ньют сглотнул, чувствуя, что не в состоянии отвести взгляд, потому что глаза Германна сияли, а губы растянулись в широкой улыбке. Он был абсолютно счастлив, а Ньют чувствовал, что абсолютно облажался. — Милый, а что ты думаешь про Ньютона? — спросила Ванесса. Если бы Ньют не был так сбит с толку, он бы нашел эти вопросы немного странными, но он осознал это только позже, намного, намного позже. — Я думаю…я думаю, мир бы сейчас не существовал, если бы не Ньютон Гайзлер, — ответил Германн. — Я думаю, мне повезло работать с ним столько лет, и я буду действительно расстроен, когда наша совместная работа подойдет к концу. Но я надеюсь, что наша дружба продолжится. Ньют ничего не мог ответить на это.