мое последнее солнце

Месяц. Тридцать дней.       Голова рассыпается вместе с ее содержимым. Глупость или факт? Теперь трудно добираться до дома, но спасают нелепые и кривые, почти стершиеся подписи, сделанные черной гелевой ручкой какое-то время назад. Спасает блокнот, где старательно и с трепетом вывожу каждую букву заказа, боясь забыть. Из-за этого работа в маленьком и всегда уютном кафе возле оживленной трассы становится сложной. Заказы медленно доставляются. Не то, что раньше.       Теперь все страшно: сделать лишний шаг, пройти другой дорогой, зайти в иной магазин, а не тот, который располагается у самого дома, чьи грязно-зеленые, обшарпанные стены и полупустые прилавки — норма, а убогий, низенький вход, с сорванной школьниками вывеской, снится мне по ночам. Всегда. В любой день, любую погоду. Грустно? Даже очень.       Пусть я теряю память, но не теряю способность чувствовать, верить и надеяться, возможно, это и станет главной ошибкой, а сейчас просто лежу, вроде в своей квартире, вроде на своей кровати и, напряженно разглядываю белейший потолок, словно пытаясь уловить каждую трещинку, пылинку на, казалось бы, гладкой поверхности.       «Может сходить к врачу?» — эта мысль пожирает остатки и без того мутного разума на протяжении недели. Почему она не исчезла без следа, как и многие другие, оставляя абсолютно белое, противное, чистое пятно в голове? Не знаю, может это что-то действительно важное и нужное? Стоит ли прислушаться к этому, появившемуся из ниоткуда, совету?       Неожиданно, отвлекая меня от тяжелых раздумий, по комнате пролетает шмель, нарезая, казалось бы, не первый круг в поиске свободы. Сначала пытаюсь не обращать внимание на надоедливое насекомое, но это просто невозможно! Он словно специально раздражает и выводит меня из себя все больше. Вот уже с тряпкой ношусь по квартире. Ну, как ношусь… Меня кидает из угла в угол, больно ударяя об стены собственной квартиры. Любая мелочь разжигает злость в глазах.       Перепады настроения — что-то новенькое. В глазах мгновенно мутнеет, а все вокруг дико расплывается, не давая встать ровно. Остановить поток злости и отчаяния заставляет, промелькнувшее в голове: «А он прямо как ты. Ищет свободу, выход из ситуации, но заперт. Никто не хочет помочь!». Такое простое и, наверное, глупое сравнение помогает более менее прийти в себя. Хмуря темные брови, все же открываю окно нараспашку, выпуская измученное насекомое на волю.       Холодный ветер тут же со всей силой ударяет в лицо, оставляя неприятное покалывание в носу и чувство опустошенности. Он будто отрезвляет, сбивая градус накалившейся обстановки. Уходит гнев, уступая место всепоглощающей пустоте и хладному уму. Медленно, ведь мне некуда спешить, поднимаю взгляд на дневное небо, свинцовое, тяжелое, давящее на каждую клетку твоего бренного тела, но. Но       Если бы не одна прелюбопытнейшая деталь! По небосводу вместе с темными облаками движутся непонятные объекты, даже скорее очертания чего-то, пока не могу разобрать чего именно. Нужно срочно отойти от проклятого окна и протереть глаза, желательно сбрызнуть холодной водой! Даже после проделанной процедуры конечный результат не изменился, только стали лучше просматриваться очертания огромного животного. На небе! Черт.       Нет сил на истерику. Просто стою у раскрытого окна, опустив голову чуть в бок. Поднимаю правую бровь и смеюсь. Нет, это не заливистый, заразительный смех и не грубая усмешка, скорее нервные, немного сдавленные и хриплые смешки, что вылетают изо рта друг за другом, больше похожие на поскрипывание старой подъездной двери, но в этих явно читаются ноты отчаяния и усталости.       «Кажется, мне действительно нужен совет» — думаю я, заваливаясь на кровать и готовясь увидеть сон, что не вспомню на утро. Детка, это болезнь       А за окном идет дождь, мелкий, но от этого не менее противный. Льется из серого-серого неба, самого обычного, без единого пятнышка.

***

      На следующее утро погода действительно радует, пусть и тусклое, но такое манящее солнце пробивается сквозь тучи, пронизывая темно-серую пелену облаков, лучами, словно кинжалами, оставляя приятное золотистое свечение. Ветер тоже стих, как и вчерашний дождь. Напоминанием такой отвратной погоды служат только рассыпанные по всему двору лужи, мокрые провода, скамейки и темная, влажная почва в клумбах с покосившимися цветами.       Направляюсь в районную поликлинику, ибо платить за один прием бешеные деньги — не хочется. Внутри здание выглядит слишком убого, да, это то самое слово: желто-грязные стены с, казалось бы, столетним слоем пыли, кафельный пол, что крошится прям под ногами. У окошка расположился крохотный ресепшн, скорее, просто столик, за которым мирно дремала старая, ворчливая женщина с не сходящей гримасой, нагоняющей ужас на каждого, кто осмелится ее потревожить. По всей больнице смело разгуливал холодный ветер и разносил противный, надоевший всем работникам запах медицинского спирта. Получив талон с номером кабинета направляюсь вверх по лестнице, зажимая нос рукой, ибо не хотела почувствовать «отменный» запах российской действительности.       Третий этаж.       По уже знакомому нам полу снуют медсестры, распахивая скрипящие от старости двери кабинетов и влетая туда с потоками промозглого ветра, недовольными окриками врачей. На нужной мне дверце было неаккуратно выцарапано число «314», ибо лакированные цифры давно оторвались, а может их и не было вовсе.       Каково было удивление, когда я поняла, что в кабинете уже есть посетители. В этой богом забытой больничке. Раньше это был центр помощи душевнобольным или просто — психушка, позже это здание переоборудовали в районную больницу, но вид строения приводил в ужас, а давящая и угнетающая атмосфера заставляла сглотнуть ком, давно застрявший в горле.       Неожиданно уши разрезал дверной скрип, он оглушил и заставил обернуться на звук. Передо мной появилась женщина лет тридцати: спутанные светлые волосы, синяки под глазами, неопрятный вид и взгляд полный дикой боли и страданий, казалось, что она ляжет прямо на этот до неприличия холодный пол, закроет глаза и не встанет. Рядом с ней стояла маленькая девочка лет пяти, шести с темными кудряшками, голубыми, словно небо глазами. Малышка подняла голову наверх и, посмотрев на мать, указала в сторону длинного коридора. Получив в ответ слабый кивок, помчалась вперед, а женщина прикрыла глаза из которых полились слезы. Вот так просто, совсем без истерики и криков, только боль, выходящая из организма через горячие, словно кипяток, слезы матери. Не нахожу ничего лучшего, чем подойти к ней и положить свою теплую руку на подрагивающее плечо. Почему я это сделала, а просто не ушла, ведь так сейчас поступают все люди? Просто уходят?       Но тут, под этой крышей, где каждый день расстаются и встречаются с жизнью десятки человек нельзя без поддержки, пусть самой простой и мимолетной. В ответ на мое прикосновение женщина улыбается. Нет, это далеко не счастливая, скорее сдавленная улыбка. Уголки рта опускаются обратно, вовлекая мой разум в медленный танец, состоящий из всевозможных эмоций и переживаний, пока из-за приоткрытой двери кабинета не слышится: «Следующий!»       Врач спрашивает что-то про карточку, но все происходит так, словно я смотрю на происходящее сквозь вакуумный пакет. Только после того, как мужчина выхватывает из шершавых рук талон и злостно бормочет ругательства в мой адрес, прихожу в себя, присаживаясь на жесткое и неудобное кресло, порванное в нескольких местах сразу.       — Ну, на что жалуетесь? — спросил врач, не отводя взгляда от бумаг таким монотонным голосом, что меня захлестнула волна возмущения, но преодолевая желание закатить истерику, пересказываю все события, произошедшие за последнее время.       — Так-с, ясненько. Вы же понимаете, что потеряете абсолютно всю память в скором времени? — на этом моменте мои глаза принимают форму тарелок, и я внимательно оглядываю безразличное лицо мужчины. Даже причину не назвали!       — Извините, но мы ничем не сможем помочь, только отправить на лечение в больницу, где помогают таким как Вы, конечно, за символическую плату. — Он пододвигает ко мне бумажку на которой корявым почерком выведены цифры, образующие число, которое просто нельзя произносить в слух.       Зато теперь все встанет на свои места. Грустная и поникшая женщина, неприличные цифры, что будто дразнили, сообщая очевидную истину: «Деньги решают все».       — У меня нет такой суммы! Да и ни у кого нет! Думаете, что богатые люди будут лечиться в вашей дыре?! Даже не можете морально помочь людям, какой Вы после этого человек и врач? — Все мысли заворачивались в тугой узел, который совершенно не было желания сейчас распутывать и понеслось.       — Не мешайте, я пытаюсь думать, — все еще спокойно ответил «врач», отвернувшись к окну.       — Если вы снимете с себя корону, что давит вам на и без того мелкий мозг, то думать будет легче, попробуйте, может получится, — съязвила я, строя мерзкую гримасу, дабы показать этому человеку все отвращение.       — Сумасшедшая истеричка, вы ненормальная, вам нужно лечиться! — видимо, я задела самолюбие этого недочеловека, возомнившего себя богом на Земле.       Но те обзывательства, что могут быть брошены каждым из нас в разговоре, показались самыми обидными, учитывая мою психическую нестабильность. Он ставит меня в один ряд с ненормальными убийцами, насильниками, психами. Теперь весь день можно было разделить на «До» и «После». Крышу окончательно снесло, и я отдалась волне эмоций, давно бушующей внутри. Крик.       Бумаги с шумом и грохотом летят с рабочего стола. Секунда.       Ваза, выполненная под гжель, летит в окно, разбивая стекло вдребезги. Мгновение.       Уже вцепилась своими, пусть и короткими ногтями, мужчине в волосы. Да, завязалась потасовка, драка, называйте как хотите, но я действительно чувствовала неимоверное удовлетворение, таская этого человека за лохмы и оставляя синяки на его теле. Чувствую себя восстановителем справедливости, словно сделала это за себя, за ту женщину, за других несчастных людей, но увлеклась и не заметила, как кто-то стремительно забежал в кабинет.       Острая боль пронзает все тело, оно медленно обмякает и падает на пол. Успеваю заметить только женские ножки в туфельках на каблучке — медсестра. Потом только тишина и удивительное спокойствие.

***

      Открыв глаза, сразу осматриваюсь: четыре до безумия серых стены, бронированная дверь и одно небольшое окно, но без решетки. Четвертый этаж. М-да. Это одна из комнат для особо буйных, что принадлежала ранее располагавшейся тут психушке.       Уже темнеет, за окном видны последние яркие лучи закатного солнца, а по небу потихоньку, словно никуда не торопясь, летят огромных размеров голубые или бирюзовые слоны.       Такие гордые, без проблем и забот, просто манят остальных улететь вслед. Они до безумия красивые, будто живые. Пусть это и глюк, но животные чертовски прекрасны, что так и хочется стать к ним ближе, растворяясь в уже ночном небе.       От нечего делать вырисовываю на серых стенах камеры гордых и великих млекопитающих, в существование которых уже сама поверила.       Слоны все плывут по бездонному звездному небу, заражая мечтами о свободе, а в голове возникает только одна нормальная мысль:

«Бежать»